Сергей Лапшин 
Последний довод побежденных

Книга подготовлена для библиотеки HL (Scan, OCR, ReadCheck, Conv - Kortes_10)
«Последний довод побежденных  /  Сергей Лапшин»: Яуза-пресс; Москва; 2011
ISBN 978-5-9955-0253-1
Аннотация

В этом «перпендикулярном» мире Гитлер выиграл войну. В этой реальности Вермахт разгромил Красную Армию и, как нож сквозь масло, прошел всю европейскую территорию СССР до Урала. Здесь осуществлены все людоедские планы нацистов по отношению к России. Здесь установлен жесточайший оккупационный режим, основанный на грабеже и геноциде, а русские считаются «недочеловеками», существами третьего сорта.
Кто в состоянии изменить этот проклятый мир? Кто может стать ядром сопротивления, начав партизанскую войну против оккупантов и их пособников? Лишь пришельцы из реальности, в которой Советский Союз выстоял и победил во Второй Мировой, — наши современники, верные памяти о Великой Победе, и разведгруппа Красной Армии из 1943 года.

Сергей Лапшин
ПОСЛЕДНИЙ ДОВОД ПОБЕЖДЕННЫХ

Благодарю за помощь в написании этой книги Дарью Звягинцеву и Александра Старыгина.

МЕТОД ВОЙНЫ

Никто даже не заикался о том, что они бессмысленно теряют время. Разменивать спешку на чью-то жизнь они не собирались.
Их могли называть по-разному и относиться к ним так, как позволяет собственная совесть и разум, однако безумцев среди них точно не было. Лучше переждать и присмотреться, нежели напрасно жертвовать собой или, пуще того, выполнением задания. Все в мире имеет свою цену, это Иванцов знал непреложно. Даже смерть товарища преследует собой какую-то цель и чего-то стоит. Как ни прискорбно это сознавать.
Деревня, раскинувшаяся перед взором разведчиков, казалась совершенно безжизненной. И именно это настораживало. Конечно, будь сейчас на месте разведки бронетанковые, никто бы и не сомневался: уже рассыпались бы веером и входили вон там, справа, по широким полям. Даже сейчас, в начале третьего года войны, кое-кто делал и так — далеко не везде и не всегда разведка и авиаторы отрабатывали так слаженно, как на их фронте. Следовало ли этим гордиться? Безусловно, ведь это было и их достижение, прямое следствие ежедневной работы их взвода разведки.
Волкова Иванцов засек еще минуты две назад. И, не прекращая собственного наблюдения за поселком, с любопытством поглядывал на лица своих бойцов. Не следовало пренебрегать возможностью проводить обучение. Нет, не заметили ребята, хоть и озирались настороженно, хоть и находились в боевом охранении, а не увидели, как приближается к ним сержант. Впрочем, и не мудрено, вины бойцов в том не было. Ведь двигайся плохо Волков, так грош цена ему как разведчику. А он умело прошел по низкому березняку, так что подлесок и не качнулся, прокрался кустами и прикрылся пригорком. Так что подал команду «свои», лишь оказавшись совсем рядом, в десятке метров, чтобы молодые не стали палить с перепугу. И Любимкин, и Москвичев, конечно, дернулись. Иванцов же, которого провести так запросто, как новеньких, было невозможно, лишь ухмыльнулся. Кивнул сержанту, подзывая его поближе, и тот ловко, пластаясь в несколько движений, оказался рядом. Аккуратно примостился на земле, чуть полубоком, сползая вниз по пригорку, чтобы в любом случае не быть замеченным предположительным противником.
— Нет немцев в деревне, так думаю, — неспешно, с расстановками, принялся за рассказ сержант.
Слушал его не только Иванцов, но и оба рядовых, вышедших в поиск впервые. Ловили, мотали на ус. Эх, не зря так проучил их Волков, молодчина, видно, как слушают его — внимательно, перенимая науку.
— Почему так считаете, сержант? — Иванцов, опять же, не упуская момента, решил немного подучить, поднатаскать молодых.
— Потому как, товарищ лейтенант, визуальным способом, иными словами, наблюдением с трех постов, с точек, которые позволяют просмотреть все село, установлено, что ни одного фрица в поле зрения нет, — подробно начал, разжевывая все, Волков, больше даже поглядывая на бойцов, чем на лейтенанта. Тому-то что? И самому все известно прекрасно. — Техники в селе нет, ни машин, ни брони никакой. Проводов не наблюдаем, движения местных жителей нету, просматривается все хорошо. Разрушения не наблюдали, оборонительных сооружений нет. Думаю, товарищ лейтенант, немец село покинул.
Кивнул Иванцов и, пользуясь моментом, повернулся к Любимкину:
— Товарищ красноармеец, что думаете делать? Разведкой, визуальным способом установлено, что противника в населенном пункте нет.
— Считаю, товарищ лейтенант, надо послать группу и прикрывать ее, — сразу же откликнулся красноармеец.
— Правильный ответ, боец, — кивнул командир разведчиков и, обратившись уже к Волкову, слегка изменил тон: — Давай, сержант, я пойду, прикроешь.
После этих слов лейтенант легко поднялся на ноги, сместился в сторону, обходя пригорок, пригнувшись, пробежался вдоль кустов, огибая опушку. Выходить с позиции, которую занимала группа прикрытия, не годилось даже в том случае, когда ясно, что немцев в деревне нет. Расслабленность, она ведь что — первое дело в неудаче. Потому Иванцов не позволял во время операции терять внимания ни себе, ни другим. Пробежался легко, почти неслышно, по опавшим листьям — шуршат, ну а что тут поделаешь. При нужде мог Иванцов двигаться совершенно бесшумно, но сейчас такой необходимости не было. Все, что было возможно из наблюдения вытянуть, разведчики вытянули. Об заклад Иванцов бы биться не стал, он всегда был человеком острожным, но очень многое говорило за то, что деревенька совершенно пуста.
И в первую очередь поведение самого лейтенанта. Нельзя рисковать собой и самому идти на разведку. Как командир группы Иванцов не имел на это права. Если бы хоть малейший шанс был, что в деревне что-то представляет опасность для разведчиков, лейтенант непременно бы остался в группе прикрытия.
— Готовы, бойцы? — Иванцов остановился там, где нужно было, припал на колено, оглядывая свое невеликое воинство. Красноармеец Афонин, сержант Магомедов и младший сержант Жердев, все как один в маскировочных костюмах, собранные, готовые к броску, внимали своему командиру со всем тщанием. Не было мелочей, и самоуверенности лишней тоже не было.
— Тогда так, ребята, идем прямо, вдоль оврага, понятно? — лейтенант коротко набрасывал маршрут, указывая ориентиры на месте, хотя каждое решение мог бы подробно объяснять. Но это пристало перед молодыми Москвичевым и Любимкиным, а не перед теми, что находились сейчас рядом с Иванцовым. Почему овраг? Да просто и кусты вдоль него растут, да и спрыгнуть туда, укрыться от стрельбы можно моментально. Если ждут фрицы атаки, так от пехоты, через поле, через дорогу, и никак не с оврага. В общем, дело и нехитрое, простое, однако же за такую простоту многими жизнями заплачено. И грех этим знанием не воспользоваться.
Вышли цепочкой, уступами, как шахматы ставят, чтобы и друг другу не мешать, и прикрывать огнем получше. Встали, и быстрым шагом, пригибаясь, чтобы и мишенью при случае быть не самой простой, да и времени меньше потратить на преодоление пустого расстояния, побежали к намеченной цели, к оврагу. В руках у каждого ППС, коротко, ходко идут ноги, бойцы, согласно давно уже отведенным ролям, посматривают зорко, каждый в свою сторону. Иванцов и не волновался особо. Просто верный своему принципу не расслабляться никогда и ни в чем, лейтенант даже в этом заведомо безопасном забеге тренировал своих ребят, держал в тонусе. Ну а мало ли…
При случае он, конечно, подаст знак, рухнут все, быстренько расползутся по укрытиям, да и с рощицы поддержит огневая группа, несомненно. В общем, беспокойства никакого. Хоть и упорны фрицы, а драпают все же, хорошенько наминают холку им. Видать, и вправду наша берет. Пока готовились к броску, пока ждали-пережидали, чуть не каждую ночь в поиск выходили, все нет да нет удачи. Тогда фриц каждый был хорош, хоть сигнальщика притащи, хоть пулеметчика, а уж офицер какой, так вообще праздник. Ныне время другое — десятками, сотнями хватай фашиста, дело нехитрое. Потому и бродят разведчики в тылах немецких, в неразберихе самой, и охота их вольная, на выбор. Засада — так на хорошую такую колонну, нападение — так на штаб! А если и выдается возможность пощипать хорошенько фашиста, наглухо положить нескольких оккупантов, так и тем не гнушаются разведчики.
Другое время, не сорок второй, и уж, куда там, не сорок первый с его неразберихой и отступлением. Совсем другие наступили деньки, весь фронт двинулся вперед: и под Ленинградом дела налаживаются, и Центральный дал жару немцам, расчихвостил их будь здоров, и они, на Украине, наконец-то двинулись, да как хорошо двинулись! Хочется, ох как хочется, чтобы не было больше отступлений, чтобы позиции не бросали, не приходилось бежать, да потом зубами скрипеть и в глаза смотреть своим виновато.
Иванцов поднял руку, призывая к вниманию. Остановились бойцы, тут же на пару шагов каждый отошел, взяли под контроль хорошенько свои стороны, затихли. Может, и затаили дыхание даже. А вот Иванцов, внимательно наблюдая впереди, прикидывая в уме поподробнее, как же получше войти им в деревеньку, почувствовал, как тяжелая тревога наливается в тело. Чувствам своим, как и любой разведчик, лейтенант привык доверять на все сто. Потому и остановился, чтобы хорошенько поразмыслить, что к чему.
Что же все-таки смущает? Ну, наверное, главное, еще в процессе наблюдения установленное отсутствие всякого движения. Немцев нету — еще ладно, а вот жители-то куда подевались? Именно из-за этой непонятности и остались в группе поддержки неопытные Москвичев и Любимкин. Лейтенант оглянулся на своих бойцов, кивнул им, взглядом подбадривая, не допуская расслабленности. Что-то не нравилось ему, и с каждой секундой беспокойство становилось все больше и больше.
Афонин, придерживая ППС, легко скользнул по траве, аккуратно коснулся плетня, покосившегося, однако все еще не лежащего на земле. Качнул, услышав явственный скрип. Полностью быть бесшумными это, конечно, идеал. Но стремиться к нему следует. Вздохнув, опять же совсем неслышно, Афонин, поведя плечами, достал заранее заготовленные кусачки и в два захода перехватил тонкие жерди, отставив целую секцию забора в сторону. Всяко лучше, чем прыгать через нее, или пуще того, лезть сейчас с грохотом. И без того был Иванцов аккуратистом, а последнее время и вовсе перестраховывался совершенно.
Так и прошли — Афонин впереди, чуть правее за ним Жердев, затем сам Иванцов и опять же справа Магомедов. Казалось, напряжение лейтенанта передалось и его бойцам. Вышагивали сосредоточенно, рыская глазами, выстреливая взглядом по сторонам, и под ноги смотрели не менее внимательно.
Проследовали за дом, все также аккуратно, цепочкой, максимально стараясь скрыть свое присутствие. Вышли во двор, обычный, не сказать что заброшенный, самый что ни на есть обитаемый. Оглянулся Иванцов, присмотрелся, и вновь не по нраву пришлась ему открывшаяся картина. Дверь дома распахнута настежь. Нет, конечно, всякое бывает, однако же… странно это.
Жердев, ловкий, невысокого росточка живчик, повинуясь жесту лейтенанта, взлетел на ступени в одно мгновение, мудро ставя ноги на края их, а никак не на рассохшуюся середину. Все остальные, рассредоточившись по двору, взяли под прицел и окна с двух сторон, и сам вход. Так надо было, несомненно, но Иванцов в действенности принятых им мер сомневался. Что-то такое витало в воздухе, что-то, что словами, нормальными, человеческими, не описать. Это был запах, который те, кто вдоволь побывали во фронтовых переделках, однозначно смогут назвать. Пахло смертью. За это Иванцов мог поручиться.
И потому лишь кивнул Жердеву, который, вынырнув из дома, отрицательно покачал головой — нет никого. Правильно, нет. Именно о том и думал Иванцов. И промелькнула такая мыслишка, короткая, но до обидного правильная — хорошо, что двух новичков не взял. Всякое, конечно, бывало на веку лейтенанта, бил он фашистских гадов с горького сорок первого. И потому понимал уже, почему не увидели они в деревеньке ни одной живой души. Капитан поднял глаза на своих бойцов, и не укрылось, что секретом мысли его уже не являются. Да уж, вдоволь повоевали все, кого взял он на эту операцию, и знали, чего стоит вот такая мертвая тишина.

* * *

Хотелось бы, конечно, обмануться. Взять да и ошибиться хоть раз, маху дать, и чтобы голос этот внутренний подвел. Вот именно сейчас, в данную минуту. Но никакой ошибки, естественно, не было. И быть, наверное, не могло.
Не застыли они статуями, не встали соляными столбами. Все же были привычны к смерти, чего уж тут… По той же причине Иванцов, в несколько секунд осмотрев небольшую площадь перед сельсоветом, в первую же очередь поднял руку, призывая к осторожности. Сам отдал ППС Жердеву и, подойдя к трупам, аккуратно присел на корточки. Переводил взгляд с одного на другого, четко, совершенно ясно понимая, что перед ним те, кого он, лейтенант, и вся Красная Армия так и не смогли защитить. Чуть-чуть не успели. Самую, может, капельку.
Иванцов протянул руку, аккуратно, не двигая с места труп, ближайший к нему, коснулся мертвой щеки. Холодный. Все так же осторожно, почти не прикладывая усилий, коснулся пальцев убитого, без особого сопротивления согнул их. Вчера, наверное. Или позавчера. Скорее именно позавчера, окоченение почти спало.
Жердев, проследив за действиями командира, заметил:
— Навряд ли минированы, товарищ лейтенант. Кажется, как поубивали, так и бросили.
Это сам Иванцов их так научил — говорить все, что заметят, безо всякого обращения. Что увидел, то и говори, вдруг сам командир что пропустил?
— Согласен, — кивнул Иванцов, резко поднимаясь. — Но все равно попробуем петлей. Чтобы уж без риска совсем.
Афонин, поняв, что лейтенант протестовать не будет, шагнул вперед, к трупам, нагнулся и поднял с груди одного из них — не старой еще женщины с искаженным смертью лицом — лист картона. Перевернул и с горечью посмотрел на короткие надписи по-немецки, ища маркировку. Конечно, не будет тут написано ни номера части, ни названия подразделения, однако же, чем черт не шутит, вдруг удастся выяснить что, используя вот эту мелочь, обрывок от продуктовой тары. С другой стороны картонки коротко и веско было написано: «Partisan». Все эти двадцать восемь стариков и женщин, оказывается, партизаны. И за то их выставили у стены бывшего сельсовета. И вдарили из пулеметов и автоматов. Порвали свинцом чуть не наполовину вот этих, что впереди. Уж как старались старики, как хотели закрыть собою тех, кто сзади. Куда уж там, это же пулемет… а потом подошли и в упор добили. Кого в грудь, а кого и вовсе в голову. Афонин вновь перевернул картонку, но буквы, написанные мелким шрифтом, прыгали у него в глазах. Никак не мог сосредоточиться, прочитать, что написано, хоть и знал немецкий. В школе еще учил. Как там? А… «Доблесть немца и величье не в неправде ратных дел… мир духовных достижений — вот достойный нас удел»… Почти свободно читал Афонин по-немецки. Но сейчас не мог.
— Детей нет, — негромко вырвал всех из задумчивости Жердев.
Иванцов, кивнув, будто сбросил задумчивость, резко, быстро встряхнулся:
— Точно. Разошлись, смотрим, — коротко отозвался на замечание лейтенант.
Взглянул еще раз, махнул Жердеву, чтобы следовал за ним, и направился в сторону, оставляя за спиной страшную, ставшую мгновенным кладбищем площадь перед сельсоветом.
Немцев в селе нет, это точно. Иванцов мог это наверняка сказать, поручиться мог — не стали бы они оставаться тут, натворив таких дел. Повидал, конечно, лейтенант на своем веку, но вот такое — впервые. Чтобы выгнать всех жителей и хладнокровно пострелять, это же что нужно иметь вместо сердца? Есть здесь, в местности, партизаны, это естественно, патриоты советские. И в селе, разумеется, были у них связники, так уж повелось, так сложилось, так есть. Это вписано в правила войны.
Лейтенант, поймав коротко промелькнувшую догадку, остановился, подняв руку. Обернулся к Магомедову, в мгновение осознав, что теперь уже нету нужды таиться:
— Думай, Заурбек, а если кто не мог идти из жителей? Старухи совсем уж древние, старики?
Аварец, задумавшись, коротко кивнул лейтенанту. Остро пронзил его прицелом огненных, карих глаз:
— Проверю, командир?
Лейтенант уже ожидаемо ответил отказом. Если положено вдвоем, то хоть кол на голове теши, не отпустит одного:
— Нет, Заурбек, идем вдвоем. Под ноги смотри и по сторонам.
— Ученый, — буркнул аварец, которому не столько его горячая кровь не давала смириться, сколько зрелище учиненного немцами.
И снова пошли, все в таком же порядке. Впереди лейтенант, сзади справа Магомедов, обшаривающий взглядом правую сторону улицы: где распахнутые калитки, где спешно прикрытые, но ни одна не заперта. И собаки не лают, а из живности лишь разбежавшиеся повсюду куры. И то — редкие. Мыслимо ли, такое село — и совсем без свиней, без коров, лошадей? Неправильно это. Как неправильно и все остальное — то кладбище, устроенное у старого, добротного каменного дома. Война это, конечно, война, и крови в ней место и страданиям, но если так делать, то и человеком вряд ли можно называться.
— Знаю, лейтенант! — вдруг произнес Магомедов, и потянулся, дотронулся до плеча командира. Тот оглянулся, вопросительно посмотрел на своего разведчика, чуть прищурившись от яркого солнца в глаза.
— Церковь, лейтенант, — убежденно проговорил аварец. — Сельсовет и церковь, точно говорю!
Иванцов чуть поджал губы, еле заметно кивнул. Это могло означать что угодно, согласие с выводами или нет, но главное, сержант подтолкнул своего командира к другой мысли, связанной с происходящим. Магомедов, сам того не ведая, на одной лишь интуиции, предложил систему. Иванцов не смог бы сейчас внятно сказать, что насторожило его. А ведь будь у лейтенанта время подумать, возможно, сложилось бы все совсем иначе.
Вместо этого Иванцов кивнул и без лишних слов направился к церкви, отстоящей чуть в стороне от центра села. Большая, высокая, второе, после сельсовета, полностью каменное здание в деревне. С деревянной полукруглой крышей, крытой жестью, высокими, стрельчатыми окнами с выбитыми стеклами, слегка обшарпанная, но в целом ухоженная — видно, что действующая. Ну, или могла бы быть действующей. Потому как двери, широкие, мощные, с красивыми коваными петлями, были забиты досками крест-накрест.
Лейтенант махнул показавшимся с другой улицы Афонину и Жердеву, подзывая их к себе. Мысль Магомедова была правильная, чем-то она увязывала места, одно с другим. Чем конкретно — времени думать не было, да и желания, откровенно-то говоря, тоже. После увиденного как-то не тянуло размышлять. Хотелось действовать, рвать и метать, ну или хотя бы… хотя бы просто выбить эти двери к чертям и узнать, что внутри!
— В окно увидишь? — можно было и не спрашивать, Магомедов только передал ППС командиру и решительно, целеустремленно, прошел к невысокой, с завитками, кованой ограде церкви. Вошел в открытую калитку, быстро пробежал по утоптанной земле, все больше ускоряясь. Выпрыгнул, носками сапог на выщербины кирпича в стене, попал ладонями на жестяной подоконник и схватился за него. Решительно, сминая жесть, подтянулся, заглядывая в высокое, больше человеческого роста, окно.
Афонин и Жердев, оказавшись рядом, подошли к ограде, не нуждаясь ни в каких объяснениях. Наверное, и им приходили в голову сходные с Магомедовым мысли о местонахождении остальных жителей. Церковь была удобна и… как-то наиболее, что ли, подходила к масштабу злодеяния.
Тем временем Магомедов, спрыгнув с окна, не удержался на ногах и упал. Гася инерцию, перекатился через спину. Тут же поднялся, не отряхиваясь и не говоря ни слова, уверенно направился ко входу.
— А ну стой… стой, мать твою! — выкрикнул Иванцов, чувствуя, как внутренне холодеет.
Куда там, какие крики… Магомедов уже оказался у двери и так засадил в нее ногой, что и дверь и доски, держащие ее, жалобно скрипнули. В тон им скрипнув зубами, Иванцов посмотрел на Афонина и Жердева:
— А ну отошли в сторону, дальше, дальше!
А сам, несмотря на свое приказание, бросился к бушующему Магомедову. В таком совершенно озверевшем состоянии он сержанта никогда не видел:
— Прекратить, сержант! Прекратить, я сказал!
Казалось, аварец никого не слышал и ни на что не собирался обращать внимания. Он уперся в дверь ногой, схватив доску под руку, и, рыча, рвал ее на себя. Та упруго выгибалась, гвозди, сопротивляясь, со скрипом выходили из дерева. Приложенной силы хватило. Магомедов отбросил доску и, качнувшись, ударил плечом в створку дверей. Раз, другой, третий. И даже подбежавший Иванцов, дернувший за плечо своего сержанта, остановить его не смог. Аварец сбросил, отшвырнул лейтенанта, да так, что тот не просто на пару шагов отшатнулся, а отлетел, не найдя опоры, скатился по ступенькам.
— Живые там, лейтенант! Слышишь, живые! — И Магомедов, будто обезумев, снова налег на дверь, колотил ее, бил, толкал, до тех пор, пока и вторая доска не слетела, лопаясь надвое, и створка с почти выбитыми петлями не провалилась внутрь.
А потом церковь просто разлетелась на куски. Сначала оранжевый ком разрыва вылетел из разбитой двери, вынося всю ее щепками, выбрасывая и засов, и уцелевшую створку, и Магомедова на десятки метров. Вздрогнуло и само строение, прыснули в стороны кирпичи, рамы, лепнина и барельефы. Вскрылась крыша, мгновенно порвалась в куски жесть, разлетелись длинными слегами стропила. Вся передняя часть строения в мгновение ока разделилась на составляющие. Сила взрыва была такова, что кирпичи, по крайней мере часть из них, дробились в пыль, а те, что покрепче, разлетались на сотни метров.
Саперы, поработав впоследствии на месте подрыва, однозначно определили, что закладка представляла собой фугас из неразорвавшейся авиабомбы и нескольких артиллерийских снарядов. Направленный взрыв должен был осуществляться на вход. Так что разговоров о том, что взрывом этим фашисты заметали следы, даже не было. Гитлеровские изверги и напоследок сумели собрать кровавую жатву. Комиссия насчитала не менее восемнадцати детских тел, установленных по фрагментам.
Магомедов в своих предположениях не ошибся. Судя по посмертным признакам, часть детей действительно на момент взрыва была еще жива.
Сам сержант и пытавшийся его оттащить лейтенант погибли на месте. Жердев и Афонин, бросившиеся на помощь Иванцову, получили тяжелые травмы.

День пятый

Спроси его кто, запомнилась ли чем, удивила чем Украина, и не сказал бы ничего. Чередой боев, а разве удивишь этим? Ну, или наступлением безудержным, да — тем, может, и порадовала, но не удивила. Генерал знал своих командиров полков, знал, чего ждать от них, и с какой охотой погонят они всю фашистскую сволочь на запад. Так что была бы броня да патроны и снарядов вдоволь, тогда и будет все хорошо. Простая арифметика.
— Ну и как тебе земля, воспетая Гоголем и Шевченко, Юрий Семенович? — не постеснялся озвучить генерал свои мысли. Ну а Востриков, комполка, хоть и не ожидавший такого вопроса от своего непосредственного командира, не растерялся. Хорош был Востриков, ни в бою не терялся, ни в разговоре с начальством.
— Полк мне обновила земля Гоголя и Шевченко, Аркадий Давыдович.
Горько и в точку ответил. Не в обиду, конечно, генералу, однако и без желания поддержать его тон.
Усмехнулся Шмелев, но не ответил ничего, не одернул. Ну а что, правда она и есть правда, молодец Востриков. Да и сам генерал хорош — нашел с кем душу отвести.
И прав, черт побери, прав комполка, тысячу раз прав. Рановато стал заглядываться на бескрайние, не убранные поля Шмелев, на сады изобильные, рановато. До победы еще шагать и шагать, и шаги бы эти пошире да побыстрее… куда там. Упорен фашист, в душу его!
Да и ладно.
Соскочил с благодушного настроения Шмелев моментально, как частенько бывало с ним. Подобрался лицом, постарел, посерьезнел. К делу так к делу:
— Видел, чего в газетах-то пишут, Юра?
Кивнул комполка и, глянув в сторону адъютанта, сновавшего у колодезного журавля с ведром, качнул головой, подзывая его. Молодой, с щегольским чубчиком лейтенант в аккуратно заправленной гимнастерке, застегнутой на все пуговицы, легко и четко подошел к скамье, плеснул в корытце воды, разбавляя кипяток. Востриков попробовал ладонью, отдернул ее, и без команды адъютант добавил еще.
— Давай сюда, Жаринов, сам справлюсь, — генерал, не чураясь, взял из руки лейтенанта ведро, поставил его на сухую, пыльную землю. — Свободен, лейтенант, — бросил коротко Шмелев, не интересуясь при том мнением полковника.
Ну а тот, естественно, не заметил подобной вольности. Не с генералом же тягаться ему, к тому же, по всему видать, разговор предстоял сложный, не для ушей адъютанта.
Так что лишь склонился Востриков над жестяным тазом, запустил туда ладони и, фыркая, с удовольствием, плеснул воду на лицо. На волосы брызнул, шею протер, смывая с себя и пыль, и грязь, и усталость ночного боя. Мог бы кто сказать — ну что ты как мальчик, не набегался с винтовкой еще? А что делать, если полк — это одно название? Списочный состав. Знали бы немцы — вопрос еще: драпанули бы? Почитай, на последнем издыхании взяли хутор, с наскока. Хорошо, что арьергард фашистский не уперся, разнесли им пару точек, те и отошли. Не стал их Востриков преследовать, да, честно говоря, и нечем было. Оба танка дошли на каплях соляры, один так и застыл в поле, ждут горючее танкисты. Ну а люди, люди тоже не железные, едва разошлись по домам, рухнули как убитые.
Тут, конечно, вопросы сразу — и соприкосновение с противником потеряли, и продвижение остановил. Но со стороны непосредственного командира проблем не будет, а на остальных плевать хотел Востриков. Свой темп он держал, да еще как держал, рвал как следует фашистскую оборону, на двадцать километров опередил соседа справа, а трехсотый полк вообще потерял.
А вот о чем сейчас генерал речь будет вести, доподлинно знал Востриков, и говорить ему не хотелось. Новостей у него для начальства не было, а выслушивать наставления и нравоучения он был не расположен. Все, что нужно делать, делал. И книжки смотрели бойцы его, и особист сам контролировал, и допрашивали пленных. Будто ритуал какой, вопросы обязательные. За разведку свою, ясное дело, отомстить — святое. Но вот это навязывание сверху, доклады постоянные об успехах… Не нравилось это Вострикову. Будто над душой стояли.
Нет, понятно все, и ему самому расстрелянных жаль. А уж разведчиков своих как жаль! Но война же, каждый день здесь бой за боем, а в наступлении нынешнем и вовсе потери за потерями. Чем они-то хуже? В ночь вот, трое тяжелых и четверо легко раненных, каково?
— Говорю, ты газеты-то читаешь? — терпеливо переспросил генерал.
И молчать больше было нельзя.
— Читаю, Аркадий Давыдович, — отозвался полковник, вновь сполоснул лицо. Выпрямился, бросил на плечи полотенце, посмотрел открыто в глаза командиру. — Читаю, товарищ генерал, когда могу. И про то, что разведка моя, знаю.
Однако и Шмелев был не лыком шит. И взглядом пристальным его было не напугать:
— Значит, хреново читаешь, Востриков. Потому что разведчиков твоих положили фашистские изверги и целую деревню расстреляли как партизан. И злодеяние это неотомщенным остается по сей день, полковник. Так вот я вопрос тебе задаю — знаешь ли ты, какая часть в Дубовке орудовала?
— Нет у меня таких данных, товарищ генерал, — отчеканил Востриков, повернулся к тазику, подчерпнул из него немного воды. Взял с разложенной на лавке тряпицы мыло и, смачивая его, поливая из кружки, намылил шею и подбородок. Тщательно, побольше пены напуская. Щетина у полковника росла густая, черная, колючая, и дня три-четыре не бреясь, вид офицер приобретал зловещий.
— Это я тебя пока, полковник, спрашиваю. Смотри, как бы другие спрашивать не стали, — как камень обронил Шмелев, собрал горькие морщины у рта, всматриваясь в профиль Вострикова.
Прямой, чуть загнутый, как клюв, нос, острый, массивный подбородок, худые, высокие скулы, крупные уши. Все вырисовано четко на загорелом лице. Хороший комполка. Да и дивизионный хороший будет. Тактически грамотный, в части его любят и уважают, показал себя хорошо. В минусах — упрям очень, и в обращении с командирами невежлив. Шмелев терпеть это мог и умел, а вот кто другой станет ли — вопрос спорный.
— Товарищ генерал… — повернулся Востриков, сверкнул глазами, а слов, чтобы высказаться, не нашел. Но должен был понять генерал, свой он, в доску свой, все понимает, все чувствует, все знает. И про полк должен понять, что не полк уже, а батальон, про старания разведчиков должен понять, что в поиски не ходят, атакуют со всеми, да еще как атакуют.
— Это надо, Юрий Семенович. Заруби себе на носу: ЭТО НАДО. Во что бы то ни стало надо узнать, кто там был, — даже дослушивать не стал генерал.
Качнул головой, показывая полковнику, что всегда его понимал и всегда понимать будет, но не сейчас. Сейчас он понимать его отказывается.
Угрюмо дернул уголком рта Востриков, взялся за бритву, разложил, провел снизу вверх, от шеи к подбородку. И снова. Скосил глаза, а потом посмотрел на генерала. Опустил бритву, прижал зло нижнюю губу зубами и кивнул упрямо:
— Понял я, Аркадий Давыдович. Сделаю. Узнаю. Слово даю, товарищ генерал!
— Вот и хорошо. — Генерал, соглашаясь, и более того, будто призывая заключить соглашение, протянул ладонь комполка.
Тот без колебаний пожал ее, сильно, чуть нервно встряхнул:
— Наградные возьмете, товарищ генерал?
Шмелев молча поднял бровь. Упрямый как черт, полковник непреклонно прищурился, настаивая на своем:
— Волков, товарищ генерал. Подобрался со своими ползком, через поле, через мины, закидали огневую точку, дозоры постреляли. Обеспечили атаку полка. Двое пулеметчиков, трое дозорных и до десятка гитлеровцев, товарищ генерал.
Третье это уже было представление. Будто взбесился Волков с началом наступления, так и лез в самое пекло со своими, рисковал по-глупому. Храбрился, наступал в первых рядах, за самое опасное брался. Два представления до того отклонил Шмелев. И это тоже не удовлетворит.
— Узнает твой сержант часть, получит Красное Знамя. А до того можешь и не заикаться даже.
Не возразил полковник и слова против не сказал. Знал, что прав генерал, хоть и судит со своей колокольни и понять не желает.
— Ладно, Юрий Семенович, давай, приводи себя в порядок. Наступление не отменял никто. День тебе на переформирование, посмотри, что к чему, дождись солярки, и вперед. Останавливаться не будем, — не слишком-то ловко попрощался Шмелев, хлопнул по плечу комполка, и зашагал по дорожке к калитке. Через фруктовый сад, чудом каким-то сохранившийся от прошлых хозяев.
Хотя чудо это было простое — Востриков со своим полком да Волков, уничтоживший дот. Если бы не так, утюжили бы село танки, выносила бы пехота, бежала на пулеметы. Мало что осталось бы от села. Шел генерал, оглядывался на раскидистые, с сильными, мощными ветками яблони, на высокие вишни, и щемило сердце при мысли о том, сколь долго еще будет продолжаться война.

День седьмой

Подобные приезды он не любил. К тому же в создавшейся ситуации глупо было бы думать, что представитель Ставки прибыл в дивизию лишь для того, чтобы полюбопытствовать, как развивается наступление. Глупо и недальновидно было бы так думать со стороны Шмелева. А Аркадий Давыдович был умен. И для него не составило труда связать одно с другим. К тому же… к тому же и сам представитель не стал ходить вокруг да около. Едва переступив порог штаба, прошагал по ступеням, направившись прямиком на второй этаж, где временно размещался кабинет Шмелева. Естественно, генералу передали, предупредили, не бросят же его в такой момент подчиненные. Так что к ворвавшемуся как ураган представителю он был уже готов.
Меж тем дверь распахнулась так, что, не удерживай ее за ручку, обязательно бы хлопнула по стене. Удержал представитель, не ударил в клееные обои. Быстро взглянул по сторонам, упруго шагнул вперед, щегольскими сапогами на ковер. Подошел к генералу, строго, немного даже сурово взглянул в глаза и подал руку:
— Доброго дня, Аркадий Давыдович.
Командир дивизии ответил рукопожатием и указал ладонью на стул. Представитель Ставки предложением не воспользовался. Качнул головой и сразу же взял быка за рога:
— Аркадий Давыдович, я много времени у вас не отниму. Понимаю, наступление, понимаю, каждая минута на счету.
Голос у представителя Ставки был напористый. Предложения с уверенными, короткими, рублеными фразами. Поставленный такой голос. Поневоле хочется подобраться и выпрямить спину.
— Я бы хотел сказать вам, Аркадий Давыдович, что вся страна внимательно следит за успехами фронта, и — особенно хочу подчеркнуть — вашей дивизии, находящейся на острие наступления. Со своей стороны и Верховный главнокомандующий одобряет ваш тактический выбор. Он лично, понимаете, лично просил вам передать свою благодарность. — Представитель Ставки искусно сыграл голосом. Его непроницаемое, полноватое лицо с узкими щелками глаз, с нависающими кустистыми бровями, широким носом, пухлыми, капризными губами, казалось, было вылеплено из глины. Оно оставляло впечатление какой-то ноздреватости, сыроватого, незаконченного изделия. Шмелев не был искусным физиономистом. Ему просто люди или нравились, или не нравились. Вместе с тем были те, кто нравиться или не нравиться не мог. Человек этот, как бы он ни выглядел, какие бы эмоции ни вызывал, сейчас был тем, через кого товарищ Сталин передавал пусть не приказ свой, пусть хоть пожелание. Но это было важно, непреложно, жизненно важно.
— Понимаю, Анатолий Львович, понимаю. — И дрогнул голос генерала.
Не хотел показать, а дрогнул, потому что слова представителя Ставки были приятны, важны. И дело даже не во внимании со стороны первого лица государства, а в одобрении его. Секунда всего прошла, может, две, а уже промелькнули в голове генерала мысли, что сегодня с утра волновали его. О том, сколько война продлится, сколько погибнут еще. И показались они бессмысленными сейчас. Ведь главное, что бьет он с дивизией фашистов, гонит их с земли советской, и вот сейчас только своими ушами слышал, что решительные действия его войск нашли одобрение товарища Сталина. А значит, правильно все.
— Мне… мне важно это знать, Анатолий Львович. — Проскользнула на лице генерала тень улыбки. Постеснялся. И слов не нашел толком.
— Так вот, рассматривается, Аркадий Давыдович, вопрос о присвоении вашей дивизии высокого звания гвардейской. Как думаете, товарищ генерал, сумеет семнадцатая стрелковая гвардейская дивизия первой форсировать Молочную? Хватит у нее на это сил, средств хватит ли? — внимательно смотрел, с легким, лукавым прищуром представитель Ставки. Уж наверняка понимал он, какую новость принес генералу. Гвардейцы — высокое звание, не отступают гвардейцы, не сдаются, и нет для них невыполнимых заданий. Прикажет партия, народ, и сделают гвардейцы.
К чести Шмелева, кивнул он с достоинством, не колеблясь, ответил:
— Если Ставка считает возможным оказать доверие моей дивизии, мы доверие это оправдаем. А что касается форсирования Днепра, считаю, что командующий армией определит для дальнейшего наступления место для каждой дивизии.
Представителю Ставки на это оставалось лишь кивнуть:
— Согласен с вами, товарищ генерал, полностью согласен. Но у меня есть для вас кое-что еще.
С этими словами прибывший положил на стол планшет, с неким налетом церемонности раскрыл его, доставая сложенные листы бумаги.
— Вам любопытно будет послушать это, товарищ генерал, — не торопясь разложил, убирая лист за листом в сторону.
Шмелев, с тревогой ожидая того, что произойдет дальше, внутренне уже был готов к чему-то неприятному. Отчего-то вспомнились ему слова про кнут и пряник. Если присвоение дивизии звания гвардейской можно считать пряником, то настало время кнута.
— Итак, товарищ генерал. Вам, как командующему дивизией, пишут рабочие завода «Красная Звезда». Они восхищаются подвигами ваших воинов и с особым вниманием следят за освобождением Советской Украины, так как завод их эвакуирован из Харькова. Вас, товарищ генерал, они во всем поддерживают и, понимая, что вам сейчас приходится нелегко, что враг из последних сил пытается вцепиться в рубежи, из собственных сбережений финансируют постройку танка. Просят командование присвоить ему название «Пролетарский Мститель» и направить его на Украину — в помощь воинам вашей дивизии. Их, как и всех остальных жителей нашей страны, до глубины души потрясло то преступление, которое фашистские изверги совершили в селе Дубовка. И они просят вас, товарищ генерал, найти и покарать преступников по всей строгости законов военного времени и пролетарской сознательности, — пробегая глазами текст, представитель Ставки, судя по всему, выдергивал основное, тезисы.
Поднял взгляд на застывшего столбом Шмелева и аккуратно отложил в сторону исписанный мелким, убористым почерком лист:
— Здесь почти две сотни подписей, Аркадий Давыдович. Вот еще… письмо от Алексея Митрофановича Воронина, из Свердловска, рабочего-литейщика. Он, товарищ генерал, пишет вам о том, что половину своей зарплаты отдает под военные займы. Говорит, что ему не трудно прожить на урезанную норму, поскольку вся его семья погибла. Сестра, двое братьев и мать во время бомбежки поезда с беженцами под Воронежем, а на отца пришла похоронка в январе сорок второго года. Он подал восемь заявлений с просьбой лишить его брони и отправить на фронт, но ввиду непризывного возраста и хороших его рабочих показателей заявления удовлетворены не были. Он дает лично вам, товарищ генерал, торжественное обещание увеличить норму выработки на треть. Передает вам горячий привет и просит вас, товарищ генерал, найти тех, кто совершил страшное преступление в селе Дубовка Осиновского района.
Представитель Ставки положил второй листок поверх первого и аккуратно прижал их пальцами. Поднял глаза на генерала, который так и не шелохнулся. Понимающе вздохнул. И взял следующий лист:
— Письмо от воспитанников и коллектива детского дома города Армавира. Они понимают, что Красной Армии в час трудных испытаний необходима любая помощь, и собрали изготовленные своими силами вязаные теплые вещи, чтобы наши бойцы не мерзли, когда будут прогонять фашистские полчища. — Представитель ставки задумчиво пожевал губами. — Пятьдесят восемь мальчиков и девочек, четыре воспитателя и директор учреждения просят вас, товарищ генерал, не оставить безнаказанным то, что произошло в селе Дубовка. И отомстить фашистам не только за то преступление, но и за все те, что совершили они в нашей многострадальной стране.
Следующий лист опускается наверх, на уважительно сложенные, аккуратно подровненные письма. На чистые и справедливые крики, укоры и надежду тех, чьи жизни защищает здесь и сейчас генерал Шмелев. Все эти буквы, все до одной заботливо выведены руками, которые лили сталь, шлифовали снаряды, гранаты, давали то, что попадало в руки советских воинов и разило непрошено пришедшего на мирную землю врага. И строки эти неумело, но старательно выводили детские пальцы тех, кто уже никогда не увидит родителей, но сможет жить в свободной стране и никогда не станет рабом.
Представитель Ставки устало опустился на стул, предложенный ему в самом начале разговора:
— Аркадий Давыдович, здесь восемьдесят семь писем. В моей машине посылки, которые хотели вам, именно вам передать трудящиеся. Возможно, не проникни так быстро эта история в газеты…
Представитель Ставки быстро облизнул губы и мотнул головой. Несогласно мотнул, с самим собой не соглашаясь:
— Нет… глупость я говорю, Аркадий Давыдович. В общем, знайте, — поднял взгляд на генерала его гость, — гвардейцами вы станете по заслугам. А вот оправдаете ли доверие народа, нашего народа, который вас просит, да нет, не просит, приказывает, товарищ генерал, приказывает вам рассчитаться с фашистами за все их преступления! Так вот… Оправдаете ли вы доверие нашего советского народа, зависит только от вас. Ставка и лично товарищ Сталин будут оказывать вам всемерное содействие. Все разведданные, которые мы будем получать, будут поступать в ваше распоряжение. Все силы, материальные и людские резервы, которые необходимы, мы вам предоставим. Только найдите их.
Представитель ставки поднялся со стула, аккуратно подвинул стопку писем к генералу и забрал пустой планшет:
— Об этом прошу вас не я и даже не товарищ Сталин. Об этом просят вас люди. И отказать им, подвести их вы не смеете.

День десятый

Резко очерченный круг света лампы захватывал собой часть стола. Если долго смотреть именно на нее, заваленную бумагами и ярко освещенную, то остальная комната окончательно тонула в полумраке. Казалось, будто бы ничего, кроме этих самых исписанных листов, стакана чая и пепельницы, в мире просто не существует.
Отчасти именно так и было.
От чая и сигарет уже подташнивало. Человек, наконец-то оторвав взгляд от бумаг, посмотрел в окно. Глаза, привыкшие к яркому свету, с трудом различили во тьме прямоугольник рамы. Решительно встав со своего места, мужчина подошел к окну.
Остановился, сложив руки за спиной и вглядываясь в черноту ночи, разбавленную редкими фонарями. Широкая, асфальтированная улица. На домах, с противоположной стороны, занятых различными учреждениями, скупо светят огни у подъездов, едва ли позволяющие разглядеть хоть что-то под ногами.
Сколько еще людей не спит в эту ночь? Миллионы…
Человек задернул шторы, отгораживая себя от неяркой картины за окном. Вернулся на свое место, и глотком остывшего чая постарался прогнать изо рта мерзкий привкус сигарет.
Сколько из этих миллионов не спят сейчас, выполняя его задание?
Человек взял верхний листок из стопки и положил его перед собой. На бумаге четкими карандашными линиями была вычерчена схема, состоящая из более чем полутора десятков сегментов, которые соединялись между собой стрелочками. Карандаш тупым концом ткнулся в один из блоков, проведя невидимую черту к соседнему. Вниз. Влево. Еще вниз.
Надписей на листе не было. Совершенно пустая схема, иллюстрирующая лишь размышления человека и его догадки. Любые подтвержденные факты должны были лечь буквами, цифрами и словами на эту бумагу. Фактов не было.
Короткий стук в дверь заставил человека положить карандаш на бумагу. Взглянуть на стол и переложить несколько папок, прикрывая ими другие.
— Войдите.
Дверь распахнулась. По полосе света, вырвавшейся из коридора, прошагал невысокий, крепкий лейтенант. Положил на край стола тетрадь и два листа бумаги с печатным текстом.
— Только получили. Разрешите идти?
Человек взял тетрадь, раскрыл ее на последней заполненной странице и расписался в положенном месте. Поставил дату.
— Идите, — кивнул лейтенанту.
Лишь только за офицером закрылась дверь, мужчина принялся за изучение полученной информации. С первой же прочитанной строки, с первых слов, которые он жадно выхватывал, поглощая и обдумывая в одно мгновение, лицо человека буквально окаменело. Он напряженно пробежал глазами текст и нетерпеливо взялся за второй лист. С той же жаждой и нетерпением прочитал его. Отложил и снова взялся за первый… будто бы надеясь найти там новое, еще не усвоенное, но, опомнившись, положил его на стол.
Карандаш в руку и ближе к себе пустую схему. Кончик заточенного грифеля замер над одной из позиций.
Усмехнувшись, несколько скованно, отчасти даже стеснительно, человек убрал карандаш. От излишней торопливости не будет пользы.
В самый верхний, самый большой прямоугольник на схеме уже можно было вписывать номер части.
Два листа обобщенной, достаточно подробной информации, вроде бы ясно указывали на это. Что же удерживало?
То, что название части звучало в донесении впервые. А мужчина не привык делать выводы на данных, полученных лишь из одного источника.
Можно ли было пренебречь этим правилом? Ведь доклада и эффективных действий, хоть какого-нибудь движения с его стороны ждали с огромным нетерпением. Давили. Спрашивали. Торопили.
Нет. Нужно подтверждение. Хотя бы одно еще как минимум. К тому же при всей своей видимой значимости номер части является лишь инструментом для дальнейшего поиска. Что толку с цифр? Необходимы имена и фамилии, звания тех, кто совершил преступление. Лишь установив их данные, возможно определить местоположение. Ведь именно это и являлось конечной целью человека. С точностью установить, где сейчас находятся убийцы.
Мужчина взял второй листок. Вновь прочитал его, на этот раз более внимательно. Да. При кажущейся несопоставимости, информация, содержащаяся во втором донесении, является более ценой. Она дает не только знания, но и возможность. Возможность, которая, как никогда, дорога именно сейчас.

День двенадцатый

Мужчина средних лет, ничем не примечательной наружности, сидел на лавке у небольшого, провинциального вокзала. Казалось, что суета вокруг — толпы военного люда, гражданские лица, перемещающиеся по небольшой площади носильщики с громадами вещей, — весь этот шум и гам совершенно не трогают человека. Сложив руки на коленях, он, облаченный в типовую форму Вермахта, с погонами лейтенанта на плечах и щитом РОА на плече, рассеянно рассматривал толпу. Военные, штатские, редкие мальчишки, промышляющие мелкой торговлей, две пары полицейских, бдительно посматривающих по сторонам.
Типичная картина отступающей армии. Ставшая привычной для совсем еще недавно непобедимого Вермахта. Администрация и штабы, дергающие на Запад, едва лишь запахнет жареным. Толпы прихлебателей, всеми правдами и неправдами желающих вырваться из когтей наступающих коммунистов.
Кто будет защищать этот город и станцию, пока вы будете забивать под завязку последний эшелон?
Спешно сформированная из отпускников команда и несколько батальонов восточных частей, уже которую неделю гниющих в этом богом забытом захолустье.
Никаких иллюзий. Человек с погонами лейтенанта, умудренный опытом, видел жизнь во всех ее проявлениях и не обольщался. Именно так оно все и будет. Траншеи на окраинах, встреча русских танков ротой противотанковых пушек. Скоротечный бой, пока не подтянутся резервы красных. Несколько убитых и пара десятков раненых. Затем — поджог зданий, хаотичная погрузка в машины, грабеж оставшихся магазинов и проклятое богом отступление на запад.
— Господин офицер? — Подскочивший мальчишка, в длинном, на вырост, пиджаке и большеватом для него картузе, протянул человеку лоток с выложенными на нем папиросными и сигаретными пачками.
— «Спорт», — округлив глаза, зашипел мальчишка, и лейтенант, взяв с лотка дешевую, бесцветную картонную пачку, передал разносчику купюру. Свернутую треугольником так, что заметить ее номинал без того, чтобы хорошенько всмотреться, было невозможно.
Мальчишка, получив свое, исчез, будто его ветром сдуло. Лейтенант, некоторое время подождав и на этот раз весьма определенно посмотрев в сторону бдительных полицейских, убрал пачку во внешний карман кителя. Поднялся с лавки, поправил ремень и неторопливо проследовал прочь с площади.
Стоило ему пройти буквально квартал, как шум и крики вокзала стихли. Мужчина, посмотрев по сторонам, остановился у покосившегося, с оторванными штакетинами забора и вынул из кармана сигаретную пачку. Без особого труда, поддев обертку, лейтенант вытащил из-под нее небольшой кусок прозрачной папиросной бумаги. На ней старательно, печатными детскими буквами были написаны адрес и имя.

* * *

Складские помещения рядом с вокзалом — вот что стало пристанищем для нескольких подразделений РОА и пары частей, не входящих официально в организацию Власова, однако составленных из русских военнопленных.
На казармы это было мало похоже, как и просто на жилье для людей. Однако обстоятельство это никого не смущало. Ни немцев, относившихся к воевавшим на их стороне русским с презрением, ни самих русских, привыкших к подобному отношению.
Человек в форме лейтенанта РОА задумчиво остановился у входа. Ни вывески, ни часового. Разнузданность и анархия, царившие в русских частях, давно уже стали притчей во языцех. Впрочем, лейтенант вслед за немцами не склонен был приписывать это именно свойствам русского характера. Гораздо важнее было другое, целая совокупность причин, которые привели именно к такому, довольно печальному итогу.
Сложно сражаться, строить планы, поддерживать дисциплину, если у тебя самого нет уверенности в завтрашнем дне. Как объяснить это все собственным бойцам? Как посылать их на смерть, отстаивать позиции, понимая, что тобою лишь прикрываются, спасая имущество и уводя более ценные части? И, наконец, как вдолбить десяткам подчиненных, что, несмотря на оружие в их руках и форму, которая на них надета, они были и остаются людьми третьего сорта?
Слова о боевом братстве тонут в воспоминаниях о совместных действиях с немецкими частями. Бок о бок, спина к спине, когда им всем сообща удавалось сдерживать атаки наступающих русских. Вот тогда, на уровне младших командиров, да, пили шнапс совместно, делились патронами и гранатами, вновь и вновь окунаясь в кровавый ад. Но проходило время, немцы уходили на переформирование, а их батальон по-прежнему оставался на горячем участке фронта. Вновь и вновь, несмотря на убыль и накапливающуюся смертельную усталость, они вынуждены были сражаться с теми, кто разговаривал с ними на одном языке и не брал их в плен.
— Закурить не найдется? — Рядом с человеком остановился среднего роста, крепкий, поджарый офицер с погонами лейтенанта и щитом на правом плече, протянул руку для приветствия. Действительно, сегодня они еще не виделись.
Свиридов, третья рота. Головастый и тактически грамотный командир. Дважды доводилось участвовать совместно с ним, рука об руку, и нареканий действия заместителя командира роты не вызвали.
Человек в форме РОА по фамилии Самойлов ответил на крепкое рукопожатие и достал из кармана пачку «Спорт». Передал ее, нераспечатанную, Свиридову.
Тот, нимало не удивившись, раскрыл, выщелкнул пальцем сигарету и попытался вернуть пачку. Самойлов отрицательно покачал головой:
— Не курю.
Равнодушно кивнув, Свиридов убрал пачку в карман. Щелкнул зажигалкой, прикурил, глубоко затягиваясь. Выдохнул дым и поинтересовался:
— Какие новости?
Самойлов в батальоне считался человеком донельзя осведомленным. Знающим все и всегда. Впрочем, должность его вполне располагала к подобным знаниям.
— Как обычно, — скрестив руки на груди, Самойлов проводил взглядом вышедшую из казармы группу бойцов. Расхристанные, с незатянутыми ремнями, в мятых гимнастерках воины только покосились на стоящих в стороне офицеров, не соизволив даже изобразить воинское приветствие. — Как обычно. Прикрываем город. Завтра или послезавтра.
— Надоело, — покачал головой Свиридов, — как рыба об лед. Одно и то же. Надоело.
Самойлов, взглянув на лейтенанта, коротко усмехнулся:
— Думаешь, ТАМ бы было иначе?
— Там бы я наступал, — абсолютно уверенно возразил Свиридов. Взглянул в глаза Самойлову настырно, требовательно. Собеседник взгляда не отвел. Только усмехнулся, покачав головой.
Слухи. Слухи, сплетни, наговоры. И никаких доказательств. Среди многих, в открытую поносящих Гитлера, он, Самойлов, выделялся совершенно ровными и трезвыми суждениями. А слухи к делу не пришьешь. Домыслами фактов не заменишь.
— В карателях был? — вздохнув, решился-таки Самойлов. Сложившаяся ситуация заставляла его все поставить на карту. Словно заигравшегося клиента в казино.
— Не был, — спокойно встретил Свиридов интерес, не поощряющийся в среде восточных бойцов. Он уже сделал свой ход и закономерно ожидал ответной реакции от Самойлова.
— Помощь мне нужна, лейтенант, — помедлив, наконец-то решился собеседник, — очень нужна.

* * *

Спешка, с которой пришла шифровка из Центра, и использованный срочный вариант для передачи данных указывали на экстраординарность задания. Мало того, ему позволялось даже раскрыть себя отчасти, а при нужде и полностью.
Работа, проведенная им на протяжении полутора лет, должна была лететь коту под хвост. Фигура, которой он стал, могла развеяться словно дым ради выполнения одного-единственного задания. К которому он был не то что не готов… Он даже не представлял, каким образом можно произвести те действия, что предписывались в шифровке.
Если его, мастера тонкой интриги, человека, который приносил реальную пользу на своем месте, планировали использовать в качестве простого боевика… Видимо, ставки были очень высоки.
— Нет ничего проще, чем зайти и подняться к нему в номер. — Свиридов, судя по всему, совершенно не отдавал себе отчета в происходящем.
Расположившись на колченогом табурете напротив Самойлова, лейтенант невозмутимо смотрел на собеседника. Сидящий рядом, высокий и ладный сержант, которого Самойлов знал лишь в лицо, равнодушно молчал.
— Это офицерский клуб. Номера на втором этаже. Все далеко не так просто… К тому же я не знаю, как он выглядит. Не знаю, скольких селят в номере. Слишком мало информации для столь грубой… работы.
— Это армеец? — раздался глуховатый голос сержанта, представленного как Илюхин.
Деликатность. Ее стоило ценить. Деликатность, напоминающая доверие.
Его не спросили — зачем, по какой причине. Не потребовали никаких гарантий. Словно он просил о пустяковой услуге, наподобие той же самой пачки сигарет. Вопрос о том, какому ведомству принадлежит цель, не был простым любопытством. Это Самойлов понимал прекрасно. И ответил безбоязненно:
— Нет. Это СС.
— Он будет один. Сейчас полно армейских чинов, а никого из партийных нет. Все эвакуировались. Если он в офицерском общежитии… Там сроду не было никого кроме армейцев. Если это важная шишка, он будет один в комнате. Нужно знать эсэсовцев — никакого подселения. Только свои. Каста.
Суждение заслуживало внимания. И было довольно логичным. Возможно, именно из-за того Самойлов и уцепился за него. Словно за обломок льдины в черном месиве ледохода.
— Дежурный на входе… — неуверенно постарался возразить Самойлов и был тут же прерван несогласным Илюхиным:
— К черту дежурного. Это клуб. Рулетка, карты, вино, женщины. Никто не будет проверять там документы. Мы зайдем и поднимемся наверх. Вопрос в том, что дальше?
— Мне нужны бумаги, которые будут при нем. И нужно узнать кое-что от него.
И снова Илюхин, отчего-то взявший на себя инициативу в разговоре, покачал головой:
— Не пойдет. Допрашивать его в комнате нереально. Это неправильно. Если мы будем проходить через клуб, нас смогут опознать впоследствии. План ни к черту.
Самойлов удивленно посмотрел на сержанта:
— Это вообще-то не план…
— Вот именно, — не дал закончить Илюхин, — это вообще не план. Так не пойдет. Я предлагаю вот что…

* * *

Небольшая комната, обставленная казенной мебелью, должна была стать его пристанищем всего лишь на пару дней. Не больше. Руперт Зейнхольц рассчитывал быстро выполнить порученное задание. И к тому унтерштурмфюрер имел все основания.
Открыв портфель, мужчина вынул из него тонкую папку и положил ее на стол. Придвинув стул, сел. Руперт был педантом до мозга костей и считал, что лишняя проверка никогда не помешает делу. Еще до отъезда, во Львове, Зейнхольц, ознакомившись с документами, приготовил опросные листы, постаравшись заранее сформулировать интересующие его вопросы. Теперь допрос превращался в весьма удобную процедуру, не требующую записывать пространные рассуждения опрашиваемого. Всего лишь конкретные, четкие ответы. По сути — формальность. Все, что должно быть известно, уже выяснено из допросов основных фигурантов дела. Мелкие, незначительные детали, подробности — вот что должно было лечь на бумагу.
На стук в дверь Руперт повернул голову. Нахмурился, поскольку совершенно четко помнил, что никого не ждал:
— Кто?
— Уборка комнаты, господин офицер. Меня зовут Елена.
Прислуга. Поморщившись, Руперт машинально огляделся по сторонам. И тут же опомнился — о какой уборке может идти речь, если комнату ему выделили лишь сегодня.
— Нет необходимости, Елена.
— Поставьте отметку в табеле, господин офицер.
Вздохнув, Руперт поднялся со стула, аккуратно убрал листы в папку. Завязал тесемки, и спрятал ее в чемодан. Лишь после этого подошел к двери и повернул ключ в замочной скважине. Отворив, сделал шаг назад.
Его взору предстала молодая блондинка в скромном форменном платье, с заготовленной вежливой улыбкой на губах.
— Простите, что беспокою. Поставьте отметку в табеле, господин офицер. — Горничная протянула книжицу из плотного картона.
Зейнхольц принял ее и вернулся к столу. Раскрыл книжицу на незаполненной странице, просмотрел записи, идущие выше. Вынул из кармана химический карандаш и короткой фразой отказался письменно от производства уборки. Право, в этом не было никакой необходимости. Руперту гораздо полезнее было вновь просмотреть документы и еще раз пробежаться по списку вопросов, которые необходимо было задать завтрашним утром трем солдатам и одному унтер-офицеру, находящимся в госпитале.
— Держите, Елена, — подойдя, Руперт протянул девушке табель, — вы хорошо говорите на немецком.
Ничего не значащие слова. Короткий, почти бессмысленный комплимент, один из тех, что делается на автомате.
— Благодарю вас, господин офицер. — Сохранив на лице вышколенную улыбку, девушка отшагнула в сторону от двери. В комнату стремительно, отталкивая Елену, вошли один за другим, двое офицеров. Не дав Зейнхольцу опомниться, один из них, высокий и статный, неожиданно сильно, совершенно не жалея, ударил унтерштурмфюрера кулаком в солнечное сплетение. Затем, когда офицер согнулся, Илюхин ото всей души врезал ему по затылку.
Потерявший сознание Зейнхольц мешком свалился к ногам сержанта.

* * *

Оговоренный накануне план выполнялся со скрупулезной точностью. Самойлов, знавший, что именно его интересует, первым же делом занялся ревизией портфеля унтерштурмфюрера. Илюхин и Свиридов сноровисто связывали по рукам и ногам беспамятного Зейнхольца, а побледневшая, решительно сжавшая губы Елена закрывала дверь на ключ.
Справившись с этим несложным заданием, девушка зачем-то вытерла руки о платье и катнула от двери тележку с высокой и широкой корзиной, которую Елена использовала для сбора и передачи в прачечную белья.
Плотно забив в рот немца кляп, зафиксировав его повязкой, Илюхин еще раз проверил путы на Зейнхольце. В серьезных и ответственных делах сержант был аккуратистом не меньшим, чем похищаемый офицер. Следовало не только связать руки и ноги. Необходимо было совершенно лишить Зейнхольца возможности двигаться.
Разложив бумаги, Самойлов некоторое время вглядывался в них. Читал, вникая в смысл, откладывал и брал следующий лист. Возвращался к прочитанному, будто бы не в силах поверить в собственную удачу, и вновь брался за что-то другое, совершенно путая порядок документов.
— Здесь есть все! — зажав в руке бумаги, Самойлов радостно встряхнул ими. — Абсолютно все, что надо!
Свиридов и Илюхин, к тому времени как раз погрузившие немца в корзину и усадившие его внутри, синхронно посмотрели на своего временного сообщника. Елена, снимая белье с кровати, обеспокоено повернулась. В детали происходящего ее не посвящали, всего лишь обрисовав в общих чертах то, что она должна делать, и посулив ту награду, которая ее устраивала. Немцы неминуемо оставляли город со дня на день. Связь с подпольем в качестве тайного агента, выполнявшего в казино задание Родины, сильно могла повлиять на судьбу Елены. Небольшой риск, на который она шла, с лихвой должен был перекрываться будущими дивидендами.
— И что? — нарушив повисшее молчание, спросил Илюхин.
— В принципе, он не нужен. Необходимые данные содержатся в бумагах. Можем его оставить здесь…
Не дослушав, сержант подошел к Елене и взял из ее рук простыню. Свернув клубком, запихал ее между боком Руперта и стенкой корзины, тем самым ограничивая немца в движении.
— Не можем. Делаем как договорились. Елене еще жить здесь. И нам тоже. Немец просто исчезнет, и все. Пусть ищут, как хотят.
Безжалостно содранные с подушек наволочки, пододеяльник и тонкое одеяло — все это обрушивалось на бесчувственного Руперта сверху, надежно маскируя его и скрывая от чужих глаз. Елене предстояло пройти с тележкой вниз по лестнице и выйти с нею же через черный ход, ведущий на задний двор. К тому времени, как она выполнит свою часть задания, там окажутся и все трое чинов РОА, одетые в совершенно типичное обмундирование вермахта, на котором нет ни пресловутого щита, ни какой-либо иной эмблемы или особенности, позволяющей однозначно идентифицировать их как бойцов восточных батальонов.
Передав тележку и вдоволь натерпевшись страху, Елена уйдет домой, соберет необходимые вещи и через час торопливо придет по названному ей адресу. Там, после сказанных ею слов пароля, свежеиспеченной советской разведчице предоставят убежище, где без сильных душевных расстройств и нервотрепки девушка будет скрываться ровным счетом два дня, пока передовые отряды Красной Армии не войдут в город.
Елена станет единственным участником похищения, для кого дальнейшее будущее сложится относительно успешно.

День тринадцатый

Заканчивалась очередная августовская ночь. Не спавший городок лениво пропускал через себя уходящие составы, лихорадочно спешащие на запад, пока партизаны не принялись рвать ветку. Шумели снующие, как муравьи, машины, вывозящие горы имущества, солдаты готовили к уничтожению склады, эвакуировать которые не было никакой возможности.
Во всеобщей кутерьме мало кто вспоминал о батальонах РОА, расквартированных на окраине. Все заинтересованные лица понимали, что русским предназначено стать частью, оставленной на заклание наступающим красноармейцам. Как обходятся они с собственными предателями, ни для кого секретом не являлось. Но это была судьба, выбор, который однажды сделали чуть больше шести сотен человек. Теперь они пожинали плоды своего решения.
Впрочем, столь явное пренебрежительное отношение к батальону сыграло и положительную роль.
Свиридов, Илюхин и Самойлов, предоставленные ночью самим себе, полностью выполнили разработанный план. Мертвый немец теперь находился на полтора метра ниже уровня земли, в выгребной яме, где никому не взбредет в голову его искать. Туда же отправились и форменные рубашки, бывшие в ночь похищения на всех троих.
Никто не сумел бы установить связь между пропажей немецкого следователя, двумя офицерами и одним сержантом РОА. Пожалуй, лишь загадочное исчезновение служанки Елены могло натолкнуть на какие-то мысли, но девушка в настоящий момент была надежно спрятана.
План был неплохой и, главное, толково исполнен. Оставалось лишь реализовать его финальную, самую приятную часть — распределение призов.
На импровизированной лавочке, а проще говоря, доске, установленной на двух негодных, перевернутых ведрах, сидели Свиридов и Илюхин. Лейтенант смолил сигареты одну за другой. Сержант флегматично рассматривал розовеющее на востоке небо и, сложив руки на груди, делал вид, что его совершенно не волнует, вернется ли покинувший их Самойлов и сдержит ли данное слово.
— Сегодня они придут, — заметив направление взгляда Илюхина, мрачно спрогнозировал Свиридов. — Сначала пикировщики, потом танки.
Не прекращая любоваться на полосатый, розово-красный восход, сержант выразительно пожал плечами. Разговорчивость и уверенность в собственной правоте остались в прошлом. У него будто бы кончился завод, как у игрушки, и теперь он вернулся к своему традиционному молчаливому состоянию.
— Надеюсь, сегодня действительно будет последний день, — продолжил Свиридов. Лейтенант явно нервничал и скрывать этого не собирался. — Не знаю, чего там в документах, но мы свое дело сделали, надо бы и лейтенанту ответить тем же!
На этот раз Илюхин не удостоил товарища даже жестом. Смотрел, загадочно улыбаясь, на край появившегося из-за горизонта солнца, и думал о чем-то своем. Свиридов, привыкший к подобной манере сержанта, затянулся последний раз и бросил окурок на землю. Раздавил его сапогом. Толкнул локтем Илюхина:
— Идет.
Сержант с неохотой отвлекся от созерцания прекрасного и посмотрел на торопливо идущего к ним Самойлова. На лице лейтенанта играла радостная улыбка, да и сам он, признаться, производил впечатление довольного жизнью человека. Остановившись перед своими недавними подельниками, Самойлов кивнул:
— Все ушло. Отлично. Сегодня же перевожу вас в резерв командования. Сдадите… что там у вас? Ты отделение, а ты, Свиридов, полномочия. Приказ сделаю через пару часов. Ближе к ночи уйдем. Завтра, наверное, наступление будет, так что от греха, пораньше постараемся исчезнуть. Понятно все?
Дождавшись кивков, Самойлов замолчал на некоторое время. Душа лейтенанта пела и плясала, но при всем при этом не заметить настороженности во взглядах тех, с кем еще несколько часов назад он проворачивал дела, за которые немцы запросто поставят к стенке, Самойлов не мог. Доверие — штука такая… не простая очень. И они имели право сомневаться.
— Если что случится со мной… — Самойлов решил облечь гарантии в иную форму. Ему не хотелось напрямую заводить речь о доверии. Выглядело бы глупо и смешно. — Если что случится, запомните, что вы участвовали в операции Феникса. Потребуйте доставить вас в НКВД. Пусть передадут по инстанции. Вам нужен Дядя Саша. Ему расскажете, что и как вы делали. Операция Феникса. Требовать Дядю Сашу. Запомнили?
Свиридов скептически ухмыльнулся. Одно дело — через партизан возвращаться. Другое — сдаваться передовым частям. Шансов, что не хлопнут, мало. Еще меньше — что комиссар вообще слушать будет, тратить время. Понятно, отчего говорил подобное Самойлов. Вот только практической пользы от этого было немного.
Илюхин настороженно поднял руку. Свиридов, посмотрев на него, обратил внимание, что его товарищ сосредоточенно морщится и крутит головой, будто бы во что-то вслушиваясь.
— Что? — обеспокоенно поинтересовался лейтенант, следуя примеру, и тоже оглядываясь по сторонам. Неужели кто-то подслушивает?
Нет, рядом никого не было. Может, и затаился кто-то неподалеку, но расслышать их негромкий разговор в шуме и гвалте настороженного, отступающего города было невозможно. Грохочущая железка, крики и команды со склада неподалеку, шум моторов.
Шум.
Моторов.
Два последовательных, громких хлопка. Над зданием склада, выполняющего роль казармы для батальона, взвились две ярко-красные ракеты-указатели.
— Суки! — прошептал Свиридов, стремительно бледнея, и вцепился пальцами в собственное колено.
Развернувшийся Самойлов, провожая взглядом взлетевшие дымные ракеты, наткнулся глазами на увеличивающиеся с каждым мгновением, заходящие со стороны солнца точки.
Не нужно быть гением. Две красные ракеты четко обозначали цель, и какая-то скотина наводила именно на их бараки. На шесть сотен спящих парней, которые должны были стать последним и единственным оплотом защиты для города. Оттого подсветка взвилась над зданиями ничем не примечательных складов, а не над жизненно важной артерией железнодорожного вокзала. Тот, кто обрекал на авианалет восточные батальоны, прекрасно знал, что делает.
Самойлов, сорвавшись с места, бросился в сторону барака, набирая воздух в легкие и голося:
— Тревога, воздушная тревога!
Свиридов дернулся было за ним, но тут же был остановлен Илюхиным. Сержант вцепился в лейтенанта так, что чуть было не оторвал воротник.
— Туда! — резко указал он на узкую ремонтную яму в дальнем конце двора, предназначенную для обслуживания автотранспорта. Идеальная щель-укрытие. Взглянув последний раз на вбегающего в казарму Самойлова, Свиридов согласно кивнул. И вслед за Илюхиным побежал в совершенно противоположную складу сторону — к ремонтной яме. Едва лейтенант и сержант успели добраться до щели и спрыгнуть в нее, как с вырывающим мозг ревом на цель зашли штурмовики. Через несколько секунд и склады, и площадь для разгрузки перед ними утонули в разрывах авиабомб. Зенитное прикрытие города располагалось в ключевых точках — вокзале, рядом со штабом, и на месте хранения ГСМ. Казармы батальонов РОА не имели никакой защиты. Это позволило русским штурмовикам сделать несколько заходов. Израсходовав бомбовый запас и оставив после себя горящие руины, советские летчики ушли без потерь.
В результате авианалета два батальона РОА перестали существовать как боевые единицы. Большая часть бойцов погибла, а остальные были в той или иной степени ранены. Те, кому посчастливилось выжить и не получить серьезных травм, были сведены в маршевую колонну и эвакуированы на запад. Тяжело раненные остались в госпитале города и были захвачены ворвавшимися на следующий день в населенный пункт отрядами Красной Армии.
Самойлов при бомбардировке погиб. В этом Свиридов и Илюхин убедились лично, помогая разбирать завалы и обнаружив его обгоревшее тело практически сразу за порогом.

День восемнадцатый

Вычерченная от руки схема с прямоугольниками и квадратиками заполнялась именами. В нее, настоящую квинтэссенцию собранных данных, человек записывал лишь фамилии и звания. Все остальное — примерный хронологический набросок событий, собственные мысли, гипотезы и домыслы, оригинальные документы, доставленные лишь сегодняшним вечером, — хранилось отдельно.
Следует признать, что добытая Фениксом информация стала краеугольным камнем и была взята за основу при написании доклада. Все остальное, все данные, что стекались к человеку, могли лишь подтвердить материалы из перевязанной тесемками папки да уточнить какие-то иные, не слишком существенные детали.
Это был хороший ход. Рискованный, но полностью себя оправдавший. Едва забрезжила возможность, в ту же секунду был нанесен роковой удар. Офицер, отправившийся из Львова, должен был допросить нескольких раненых бойцов по поводу эксцесса, произошедшего в их части.
А ведь причиной столь спешной поездки могло быть что угодно — самострел, ссора с применением оружия, невыполнение приказа командира. Или расстрел мирных жителей.
Человек не побоялся взять на себя ответственность и связаться с агентом, поручив ему любой ценой перехватить офицера. Добиться от него показаний. Вывернуть наизнанку, если получится. И затем выходить из операции, не заботясь ни о чем, кроме гарантированной доставки полученных данных. Задание было столь важное, что человек не побоялся вытаскивать весьма успешного и довольно давно внедренного агента, приносящего реальную и осязаемую пользу на своем месте.
Сработало. Теперь папка аккуратиста-офицера РСХА лежала на столе, и именно из документов, собранных в ней, человек черпал имена, фамилии и звания, а также любую иную информацию об интересующем его событии.
Потянувшись, мужчина встал со стула и неторопливо подошел к окну, отодвинул штору. Сумерки, скрадывая детали и размывая четкие черты, ложились на город. Все еще действующее затемнение не позволяло использовать яркие фонари, и лишь кое-где, вдоль улицы, еле тлели лампы вполнакала.
Человек приналег на раму и, дернув ее, открыл окно. Августовская вечерняя прохлада, напоминающая о скорой осени, дохнула ему в лицо. Мужчина втянул свежий, пахнущий пылью воздух в легкие. Упершись руками в подоконник, высунулся в окно, бесцельно глядя по сторонам. Дорога, дома напротив, скромные палисадники вдоль них. Казалось бы, на что новое можно рассчитывать, если почти месяц, и день и ночь, картина за окном совершенно не менялась.
Впрочем, человек не думал об этом. Упершись взглядом в надвигающуюся черноту, мужчина старался заглянуть в будущее.
Схема, с таким старанием и тщанием изготовленная им, станет лишь приложением к докладу. Небольшим наглядным графическим пособием. Возможно, кому-то она будет интересна, но не исключено, что ее переделают иным образом, выстроив из имен всего лишь список. Это не страшило.
Основные данные будут готовы к завтрашнему утру — на двух или трех листах, и в девять часов доклад будет представлен по инстанции. А схема… схема — всего лишь приговор. Его личный приговор половине офицеров и части унтер-офицеров немецкой саперной роты. Их имена и фамилии завтрашним днем будут занесены в черный список. Через несколько дней на них всех без исключения будет объявлена охота. Как на диких зверей, однажды переступивших черту и теперь подлежащих безусловному уничтожению.
Мужчина, закрыв окно и задернув штору, вернулся за стол. Придвинул к себе наполовину исписанный лист и письменный прибор. Окунул перо, старательно счищая о край излишки чернил. Секунду, другую…
Нужно было писать, но человек не мог отвлечься от лежащей правее схемы. Имена, выведенные на немецком, притягивали его взор. Будто бы за каждым из них, старательно собранным из букв, открывалась дверца, ведущая в никуда. В черный провал ада.
Почувствовав, что еще мгновение и излишне сильно сжатые зубы могут просто потрескаться, мужчина отвел взгляд от листа. Положил перо в чернильницу и закрыл лицо ладонями, энергично массируя его. Спокойствие. Несмотря на все, что удалось узнать, следует сохранять спокойствие. Нельзя поддаваться эмоциям.
Вы выбрали войну на уничтожение. Возвысили себя над собственными законами. Сравнили с божествами и решили присвоить себе их права.
Что ж. Познакомьтесь с нашим методом войны.

* * *

«Я не в силах превозмочь расстояние меж нами, милая Катэ. Все, что я могу — довольствоваться вашими письмами, посылками и смотреть на вашу фотографию. К сожалению, здесь, в тяжелых условиях постоянно перемещающегося фронта, трудностью становится даже такая банальность, как телефонный звонок. Однако уверяю вас, милая, мое сердце всегда, ежечасно с вами. Надеюсь, что в ближайшее время наш Восточный поход закончится и я вам обязательно покажу, Катарина, прекрасные места, в которых довелось мне оказаться нынешним летом. Крым, Ливадия — уверяю вас, ничего подобного вы в своей жизни не видели».

Олаф Ланге, аккуратно поставив точку, взглянул на фотографию на картонной подложке. С нее открыто и нежно улыбаясь, открывая ровные, безупречно белые зубки, смотрела на него темноволосая девушка с очаровательными ямочками на щеках, легкими веснушками, еле заметными на вздернутом носике. С ироничным, веселым взглядом, подчеркнутым высоко поднятыми бровями. Ее тонкую шею украшала скромная нить жемчуга и цепочка с распятием, идеально округлые плечи были вызывающе обнажены и представлены на обозрение. Впрочем, фото не пересекало черты приличия — на молодой кокетке красовалось откровенное платье с высоким лифом, волосы, собранные в длинный хвост, были прикрыты шляпкой. Последняя фотография Катэ, сделанная буквально за несколько дней до отправления Олафа на фронт. Наверное, одно из самых удачных ее фото. По крайней мере, из всего разнообразия их, хранящихся в личных вещах лейтенанта, все большее предпочтение отдавал он именно ей.
Конечно, Катэ не была скромницей, и в чемодане, там, где Олаф хранил письма своей невесты, скрывал он и некоторые другие фото, на которые, думается, имел право. И все же, все же любовь к Катарине не сводилась к одной лишь страсти, и буйство плоти, которому предавались молодые люди, всегда было продолжением их глубоких чувств, а не удовлетворением лишь сиюминутных желаний.

«Вы пишете о том, что собрали теплые вещи. Однако уверяю вас, моя любовь, все, что необходимо, армия имеет заботой фюрера. К тому же рассказы о свирепых морозах России справедливы лишь по отношению к зиме, моя дорогая, до которой еще очень и очень далеко! Прошу вас ни в коей мере не беспокоиться, снабжение и еда у меня просто замечательны. Не исключено, что война закончится в самое ближайшее время, разумеется, нашей безоговорочной победой. Судя по всему, Советы выдохлись, бои, недавно еще кипевшие, последнее время сходят на нет. Уверен, это свидетельствует о том, что после ужасающих потерь Сталину не удастся восстановить численность своей армии. В конце концов когда-то должны кончиться эти бесчисленные азиатские орды, Катэ! Об одном прошу, нет, умоляю вас, моя милая, — не будьте беспечны, заботьтесь о своей жизни и о своих родителях. Не пренебрегайте безопасностью. Англичане и эти выродки американцы не имеют никакого представления о правилах и тоне ведения войны. В то время как русские хотя бы стараются воевать лицом к лицу, островитяне сбрасывают бомбы с неба. И мне, дорогая моя, не хотелось бы, чтобы нелепая случайность разлучила меня с вами. Примите мои искренние слова, я помню вас, люблю, и мысли о вас — единственное, что скрашивает мои будни в этих диких, первобытных местах. Берегите себя, Катэ, любящий вас
Олаф».

Точка была поставлена, и Ланге, как и всегда в моменты написания писем, испытывал чувство легкости и расслабленности. Словно бы ему выпадало прикосновение к дому и драгоценные секунды в объятиях своей любимой.
Ланге был солдатом новой формации, из тех кругов, что вынужденно были затронуты войной. Потери сорок второго года вынудили Германию объявить всеобщую мобилизацию, ставя под ружье всех тех, кто не должен был воевать. Конечно, и нужно было бы жить на территории Третьего рейха, быть первыми ласточками новой расы. Стать отцами тех, кто будет воспитан в режиме нового мирового порядка.
Однако русские запредельным усилием, упрямством воли и характера сумели нанести весьма чувствительные поражения войскам Вермахта. Да, скрывать это было бы глупо — пришлось покинуть Кавказ, отойти от Волги в тот самый миг, когда, казалось бы, судьба мира уже была решена. Одному богу ведомо, скольких жизней стоило это коммунистам. Но если евреи, устроившиеся у кормила власти Советов, могли не считать своих азиатов, плодящихся не хуже тараканов, и трупами их выкладывать километры, то потеря каждого немца для Рейха была невосполнима. Сравнима ли жизнь полуживотного с жизнью германца? Сталин, понимая ответ, кидал на чашу весов миллионы своих фанатичных солдат в бессмысленном и упорном сопротивлении.
Это были горькие мысли, но, не думая о поражениях, не достичь побед. Из того, что произошло, следует извлекать уроки, и Ланге предпочитал делать это. Инженерный батальон Олафа не участвовал пока в боях. Строительство укреплений, оборонительных полос для непрерывно отступающих армий требовало немалых затрат сил и средств.
Стук в дверь оторвал Олафа от его размышлений. Тактичный майор Вайзен не счел возможным пройти в комнату, которую они делили на двоих, без предупреждения. Впрочем, это было, конечно же, формально, и в большей степени условно.
— Не помешаю, Олаф?
— Ни в коем случае, герр майор, прошу вас, — Ланге указал на свободный стул, приставленный к столу.
Вайзен опустился на него, заметил так и не убранную фотографию в рамке, учтиво кивнул:
— Фройляйн, рад видеть вас.
Олаф усмехнулся — против он ничего не имел. Даже в условиях тяжелой и кровопролитной войны должно оставаться время на мелкие радости.
— Надеюсь, фройляйн не откажется составить нам компанию? — Вайзен выставил на стол принесенную с собой темную бутылку и два чисто вымытых стеклянных стакана. В конце концов, пить вино из кружек было немыслимо даже сейчас. И вновь Олаф не стал возражать против присутствия фройляйн. Не первый раз уже это было, и пусть не превратилось в традицию у Вайзена, но было, думается, уже близко к этому.
— Непривычно, — поднял глаза на Вайзена Ланге, отведав вина. Покатал языком, небом ощутил вкус. Сладковатый, терпкий, насыщенный.
— Да уж, ничего общего с рейнским, — согласился майор, в свою очередь с удовольствием сделав пробный глоток. — Я бы сравнил с испанским, но тут чистая сладость, нет характерной горечи, — заметил он.
— Удивительно, — подхватил тут же Олаф. — Удивительно, герр майор, эта страна — и вдруг совсем неплохое вино!
Ему нравилось разговаривать с командиром. Тот, безусловно, был умен и, более того, житейски мудр. Будучи по образованию и роду занятий учителем словесности, майор добровольно пошел защищать интересы Рейха на Востоке. С Вайзеном всегда было о чем поговорить.
— А что, Олаф, на ваш взгляд, не так с этой страной? — ласково улыбнулся майор, судя по всему и сам довольный назревающей дискуссией.
— Коммунисты, они как плесень здесь, они отравляют жизнь, умы миллионов и миллионов, заставляя бессмысленно погибать, сопротивляться культуре, которую несем им мы, немцы. Не понимаю, насколько же нужно быть фанатиком, чтобы не понять одного — мы не завоеватели! Мы единственно несли мир, несли свободу этому народу, а он поднял на нас оружие. Вместо того чтобы встать вместе с нами, уничтожить эту еврейскую верхушку! Что это, майор, трагическая ошибка или тот русский характер, который описал Достоевский или Тургенев?
Вайзен с любопытством посмотрел на своего подчиненного. Круглолицый, с мягким выражением глаз, с легкой улыбкой, майор всегда производил приятное впечатление, располагал к себе. Его можно было лишь слушать, слушать и восторгаться его знаниями, переплетением слов и великолепным умением рассказывать.
— Тургенев, Достоевский, разумеется, значимые фигуры, мой мальчик. Но мы с вами, как и все вокруг, как наши генералы, должны понимать одно — Россия изменилась, изменился ее народ. Все то, что было важным для героев эпохи указанных вами авторов, ныне лишь прах и пепел. Ныне, сейчас, герои иные. Что важно, мой мальчик, эти герои вот они, на глазах. Это смело, безумно смело и сильно — взять и одним поступком перечеркнуть все, что было, и начать сызнова, с чистого листа, взять и построить нечто новое. Ярким примером нынешнего поколения я бы назвал не скороспелых крестьянских писателей, хотя и среди них есть самородки. Горький, мой мальчик, вот то, что подойдет нам больше всего. Буревестник как ожидание революции, перемен, которые перевернут все, и к чертям разрушенный мир! Пусть будет апокалипсис, а на руинах его пусть пируют выжившие. Все, что происходит в литературе России, да и в жизни ее, характеризуется лишь естественным отбором — выживает сильнейший. Да, именно так, мой мальчик. Отрицание личности, всех свобод, которыми по праву гордимся мы, вот сущность выживания, которую теперь нам демонстрирует коммунизм. И в данном случае выживет не просто сильнейший, а выживет стая. Да-да, мой мальчик, это следующий шаг эволюции — стая, которая без колебаний готова пожертвовать любым своим членом. Нет ценностей, нет того, с чем нельзя было бы расстаться во имя этой общности.
Ланге потребовалось несколько минут, чтобы обдумать то, что было сейчас произнесено. Он, конечно, предпочитал бы услышать подтверждение своих слов, но получил нечто, на что совсем не рассчитывал. Чуть ли не теорию, глобальную, огромную, революционную по своей сути.
— Простите, герр майор, вы утверждаете, что русские находятся на более высокой степени эволюции нежели мы, германцы? — решился-таки облечь свои мысли в форму вопроса Ланге. Мягко говоря, то, о чем беседовали он и его командир, не нашло бы одобрения у властей.
— На более высокой стадии эволюции общества, мой мальчик, но не личности. И это гибельный путь. Общество есть совокупность индивидуумов, личностей. Убери из личности стальной характер и волю, общность столь никчемных человеков не будет ничего стоить. Надгрупповое, общий разум примитивен. И руководствуясь им, коммунисты обедняют сами себя в количестве возможных принимаемых решений!
Как свойственно молодости, лейтенант воспринял суждение на свой лад. Даже успел сделать некие выводы:
— Если так, герр майор, то получается, русские обречены?
— Вы знаете принцип муравейника, мой мальчик? Никому не интересно, сколько муравьев-рабочих будет потеряно во имя высшей цели. Никто не будет их считать. Есть цель и средства ее достижения. Очень точная аналогия. Так вот, если мы, люди, можем выбрать сотню путей достижения этой цели, то русские в силу своей ограниченности… замечу, ограниченности не столь природной, сколь вызванной коммунизмом, имеют не сотню, а два-три пути. И они очень затратные, трудоемкие, архаичные. Но! Никого не интересует затратность этих путей, если они ведут к цели. Вот вам и разница между нами.
— Понимаю, — покивал с готовностью Олаф. — Это интересная мысль, герр майор, не могу не согласиться с вами, хотя никогда в подобном разрезе даже не думал. Но сейчас я соглашаюсь, вы удивительно точно и тонко подметили саму сущность коммунизма. Скажите, герр майор, почему в таком случае последний год войны стал объективно неудачным?
— Все по той же причине, Олаф. Сталин умеет объединять, заставляет подчиняться общей цели, и потому, несмотря на потери, русские сумели нанести Вермахту ряд чувствительных ударов. Однако сейчас, — вы должны это понимать, должны видеть это, — русские выдохлись. Причем выдохлись смертельно. Если наше отступление вызвано стратегическими мотивами, то у противника просто недостает резервов, которыми возможно было бы компенсировать свое неумение воевать. Уверяю вас, мой мальчик, Днепр и Молочная станет непреодолимой чертой, о которую разобьются остатки азиатских орд. Немецкий гений одержит триумф в этой битве слепой жертвенности и истинного мужества.
— Надеюсь, это случится как можно быстрее. — Олаф не избежал искушения бросить взгляд на портрет своей любимой. Вайзен усмехнулся, сочтя нужным это заметить. Взгляд его, благосклонно обращенный на фото пленительной красотки, наткнулся на книгу в темном переплете, заложенную синей лентой. Майор с интересом повернулся, читая название.
— «Вертер», мой мальчик? — с удивлением посмотрел он на лейтенанта. — Я думал здесь, в России, вы будете изучать нечто более… жизнеутверждающее.
— Несчастная история несчастной любви, герр майор, — неопределенно отозвался Ланге, как видно, не очень разделяя мнение своего командира о знаковом для любого молодого человека произведении.
— Подобные искания свойственны молодым людям и определенному возрасту. У Вертера не достало сил преломить неудачно складывающийся порядок вещей, и он плыл по течению. Дурацкая манера, мой мальчик. Надеюсь, вы, оценивая великолепный язык и подачу чувств, ни в коей мере не сопереживаете главному герою?
Ланге в ответ пожал плечами и ответил честно, стараясь в том числе и в самом себе разобраться:
— Герр майор, не сопереживать я не могу. Вертер слаб, но чувствителен. Возможно, подобная чувствительность и тонкая душевная организация помогают ему понять любовь в большей мере, чем это было бы свойственно мне.
— Даже не думайте об этом. — Вайзен решительно рубанул рукой, будто отметая все сомнения. — В слабости нет силы, мой мальчик, и не будет. Воин великого Рейха не может быть слаб и излишне чувствителен. Вам следует подавить это в себе, изжить, как предрассудок. Оставить в своей прошлой жизни. В той, в которую вы никогда не вернетесь!
Несколько ошеломленный напором, Ланге даже поднял руки в демонстративном жесте сдачи:
— Хорошо, хорошо, герр майор, сделаю так, как вы говорите! — И тут же добавил, желая соскользнуть со столь щекотливой темы: — Еще вина?
Вайзен, улыбкой извиняясь за внезапную эмоциональную вспышку, кивнул:
— Конечно, мой мальчик.

День двадцатый

— Просыпайся давай, просыпайся, — и слов бы этих хватило. Не то что толчка, которым Любимкин наградил Волкова.
Сержант разомкнул глаза, спросонья вопросительно и непонимающе уставившись на рядового.
— Комбат зовет, говорит, срочно, очень надо, — пояснил Любимкин в ответ на молчаливый вопрос.
Волков, поднявшись с шинели, присел, разводя руки в стороны. Хрустнул затекшим позвоночником, помянув нелестным словом не только комбата, но и все происходящее. Чертовски хотелось спать, и рассчитывать на это он имел право — ночью следовало уходить в поиск. Наступление армии пришло к своему логическому завершению, передовые отряды уткнулись в оборону, пробить которую они оказались уже не в состоянии. Армия испытывала нужду во всем — в технике, людях, и главное, в том самом порыве, который вел и вел вперед. Выдохлись и встали, буквально попадав с ног от усталости. Очередной хутор впереди, с размеченными траншеями и огневыми точками в подвалах домов стал непреодолимым препятствием.
Волков с остатками своих разведчиков намеревался сегодня же ночью попробовать пройти за позицию. Расположение обороны, количество личного состава — все эти данные могли сыграть свою роль, буде командование решится-таки штурмовать сейчас. Конечно, этот вот бег «по горячим следам» дело хорошее и нужное. Не дать немцам зацепиться, гнать их и гнать, вышвыривая за границу. Однако Волкову вполне справедливо казалось, что уже наступил предел усталости и людей, и техники. Не для него лично, но для всех остальных — точно. Им не хватило сил даже просто двинуться вперед, попробовать взять деревню с ходу.
— Надо так надо, — покладисто пробормотал Волков, кладя конец своим размышлениям, одернул гимнастерку и застегнул пуговицы на вороте.
Для сержанта слово «надо» давно уже стало синонимом приказа.
Ему пришлось пару раз даже спрашивать дорогу. Комбат со своим штабом расположился в одном из уцелевших домов, оставшихся после очередного удачного штурма. Немцы последнее время хорошо не укреплялись, оставляли позиции враз. Хотя, знай фашисты количественный состав наступающих, батальон бы не взял эту деревеньку. Без танков, без орудий, с одними ротными минометами, к которым и мин-то уже не было, брать населенный пункт — не вариант. А вот взяли же…
— Здесь?
— Здесь, заходи, — кивнул часовой, клюющий носом на своем посту.
Сержант прошел по крыльцу, потянул на себя дверь, согнулся, минуя низкую притолоку. Остановился, с неловкостью видя, как перед ним разогнулась пожилая женщина, домывающая полы. Взглянула на него равнодушно и посторонилась, пропуская из заставленных сеней в комнату. Сержант обошел ее, пачкая грязными сапогами вымытый пол.
Зашел в комнату, без любопытства оглядываясь по сторонам. Старый комод, стол, застеленный скатертью, с разложенной на нем картой, прижатой с одного края светильником. Осень, темнело уже рано, и те же самые восемь часов казались сумерками. Над картой, указывая что-то на ней карандашом, склонился комбат. Рядом с ним, внимательно следя за движениями импровизированной указки, незнакомец без знаков различия в маскировочном костюме.
— Товарищ майор, по вашему приказанию прибыл, — ловко козырнул Волков, останавливаясь у порога.
Иванов оглянулся, смерив прибывшего взглядом, кивнул ему и представил своему гостю:
— Волков — наш разведчик.
Человек в комбинезоне поднял голову, всматриваясь в представленного ему сержанта. При этом и сам Волков, не чураясь любопытства, разглядывал высокий, должно быть, свидетельствующий о недюжинном уме лоб собеседника, тонкий прямой нос с легкой горбинкой, паутину морщин в уголках глаз, тонкие губы, и резко обтягивающую скулы кожу. Короткие, подстриженные усы прямо над верхней губой. Довольно высокий, хорошо сложенный, худощавый. И еще явно старше его, Волкова.
— Доброго вечера, сержант, — незнакомец сделал шаг вперед, протягивая руку. Волков в ответ пожал ее, ощутив встречное крепкое, чутко дозированное рукопожатие. — Капитан Терехов, разведка дивизии.
Ну да, верно, кто же еще. Правильно, дивизионные. Только вопрос, что делают они здесь и сейчас. Не сказать бы, что разведка дивизии отличалась от полковой, как небо и земля, но все же различий было достаточно. Волков знал прекрасно, что в условиях наступлений в частях разведчики дивизии не появляются. У них другие задачи, цели, да и методы достижения этих целей совершенно другие.
— Поведешь группу сегодня, Волков, — вырвал из размышлений голос Иванова. Совершенно невзрачный голос смертельно уставшего человека. — Разведке нужно на ту сторону, — добавил комбат, совершенно не обращая внимания на взлетевшие брови Волкова.
Тут и Терехов, словно о деле совершенно решенном, добавил:
— Группа у меня из двенадцати человек, все опытные, были не раз. Так что с тебя, сержант, только маршрут, выведешь нас, и все.
Волков не удержался и в качестве жеста неодобрения задумчиво потер небритый подбородок. Не то чтобы он всегда и на все имел свое мнение, но дело в том, что предлагаемое ему командиром задание было за гранью того риска, на который он мог пойти. Везде и всегда есть безопасная черта, перешагивать которую чревато.
— Товарищ майор, я не знаю никаких маршрутов. Мы подошли вместе, также атаковали со всеми. Знать не знаю, где линия фронта, где позиции. Для этого и собирался сегодня ночью в поиск, но вести сейчас группу… Куда я ее поведу?
Против ожидания, ответил не непосредственный командир, а разведчик. Причем ответил напористо, серьезно, явно беря инициативу в свои руки. Волкову это не понравилось, да и вряд ли кому-то на его месте могло прийтись по вкусу. Терехов не знал сложившейся обстановки, все же дивизионные разведчики от полевых частей, что ни говори, оторваны. То, что для него обыденность, норма, как то: проход, сопровождение, — для разведки полковой целая операция, к которой нужно готовиться поболее, чем к собственному поиску.
— Поведете между позициями, сержант. Ничего сложного. Вы прекрасно знаете, по данным, сплошной линии обороны у немцев нет. Очаговая, на основе укрепрайонов. Нам это не страшно. Нужно только проскользнуть в их тыл, и дальше мы займемся своим делом, вы — своим.
На это, конечно, было что возразить Волкову. Но вместе с тем сержант прекрасно понимал, что дело решенное, окончательное, и его слова уже ничего не изменят.
— Хорошо, товарищ капитан. Во сколько?
Терехов неожиданно пожал плечами, и совершенно серьезно проговорил:
— Вы ведете, вы главный, товарищ сержант. Сами выбирайте удобное время.

* * *

Идти решили в обход села, вдоль дороги. Поля стояли уже убранные, но оставшейся стерней они давали минимально необходимое укрытие. Судя по нехватке времени, минировать немцы их бы не успели. Но, во-первых, это предположение, а во-вторых, хотя бы немного накидать они могли. Не резон оставлять сбоку от себя совершенно неконтролируемое пространство. Пользуясь опытом, Волков в обсуждении с Тереховым, как оказалось, готовым с большим удовольствием рассуждать и делиться своими задумками, высказал мысль, что исходить надо из заминированного поля. Мало того — допускать наличие немецких секретов или укрепленных огневых точек. Неудивительно, что все эти мысли заставляли отказаться от идеи прорыва через поле.
Дорога привлекала небольшими противоливневыми отвалами и колеями с обеих сторон. При нужде — весьма достойное укрытие. Плюс к тому на дороге меньше, чем где бы то ни было, стоило опасаться минирования. Магистраль, какая уж она ни есть, служит для обеих сторон, и вот так вот ее поганить совсем не с руки.
Договорились еще вот о чем — проводит Волков разведку до окраин села. После распрощается сердечно и вернется к своим, по пути прихватив языка. Так сказать, дивизия дивизией, а собственные, полковые дела совсем не побоку. Село брать надо, и схему укреплений знать необходимо.
Приготовления и рассуждения, что вполне естественно, велись лишь между сержантом и капитаном. И маршрут они набивали, и порядок движения определяли. Время прикидывали.

День двадцать первый

Игорь Развалов носил звание сержанта и в группе Терехова исполнял весьма важную роль. Он был радистом. Коренастый, физически развитый, обладающий недюжинной силой при небольшом росте, Развалов на лету запоминал таблицы и шифровал с немыслимой просто скоростью. При нужде, разумеется, обязанности по работе с рацией мог выполнить и сам командир группы. Но нужды такой пока не возникало.
Выдвинулись после двенадцати. Проверив все хорошенько, затянув ремни, замотав лентами оружие. И сразу же взяли походный темп, разделившись больше по привычке, нежели по необходимости. Терехов уже достаточно давно завел в своей группе правило передвижения двойками и парной страховки.
Исключение составлял разве что Развалов, который как радист шел в середине группы и которого обязаны были прикрывать абсолютно все. Именно он о наблюдении заботился в последнюю очередь. Задача у Игоря была лишь одна — сохранить рацию в рабочем состоянии. Конечно же, это не значило, что Развалову было проще всех. Помимо обычного набора разведчика, автомата, ножа, он тащил на горбу еще и рацию, спеленутую в чехле тряпками, дабы придать природную покатость острым углам. Вот такое сомнительное удовольствие.
В разведку, да еще и дивизионную, попал Игорь не с бухты-барахты. Развалов был из той породы людей, коих война закалила и выточила в наикрепчайшую сталь. Поначалу Игорь попал в формирующуюся воздушно-десантную бригаду. Чудом остался жив при высадке в Крыму, в мае сорок второго, а затем переквалифицировался в стрелки. Бился с немцами за Туапсе и сражался в окружении под Майкопом. Стал девятым и последним из роты, кто смог выйти из прорыва к своим. Снова сражался, теперь уже наступая по своим же следам, за откатывающимися немцами, и к зиме получил несколько осколков мины в голову и плечо.
Повезло. Вовремя перевязали, остановили кровь, и вовремя попал в санбат. В не меньшей степени повезло оказаться в госпитале в Москве, в хирургии. Там его подлатали, вытащили все осколки, кроме двух — из головы. В общей сложности пролежал Развалов три месяца после операции. Сочтя, что выздоравливающий готов к службе, его стали готовить на выписку. «Покупатели», интересуясь прошлым, готовы были оторвать десантуру с руками. Предлагали все, что угодно, — от командирских курсов до возвращения в дивизию. А Развалов, может, и нелогично совсем, выбрал разведку. В отличие от многих своих соседей по палате, от войны десантник не устал и от нее же не прятался.
На счету Развалова к настоящему моменту было шесть операций. И ни в одной из них он серьезных ранений не получил, не считая проникающего в руку, с которым даже не выходил из строя. А ведь доля разведчиков считается в разы горше тех же самых пехотинцев. Если пехота — три атаки, то разведчик рискует в каждой вылазке. Вот только при грамотном подходе, да при хорошем командире, да при разработанном плане операции эти самые потери здорово снижаются. За шесть раз, что ходил Развалов, считай что за два активных месяца, отряд Терехова потерял четверых убитыми и троих серьезно раненными. Вполне сравнимо с теми же самыми пехотинцами.
Задержались в передовых укреплениях, наскоро оборудованных в крайних хатах села. Устроились кружком, пока старшина из наблюдателей докладывал о замеченных немцах. Указывал распознанные пулеметы, секреты и засады, которые смогли обнаружить за столь короткий срок.
Волкову это не нравилось. Категорически. Впрочем, судя по лицу Терехова, который хоть и слушал внимательно, кривился при кратком рассказе, ему тоже. Ну что тут сказать, по крайней мере, рисковать они будут вместе: и Волков, и люди Терехова. Думать, что дивизионные разведчики сами по своей воле полезут на немецкие стволы, абсурдно. Значит, что-то действительно важное и значимое заставляет их поступать именно так, а не иначе. Эта мысль несколько примирила внутренне бунтующего Волкова с необходимостью вести отряд. Ни в коем случае не сдался он, все еще считая глупостью и сумасбродством всю затею, но столь активно противиться ей, как было раньше, перестал.
По мере рассказа дозора оба командира — что Волков, что Терехов — в своих мыслях только укреплялись. Все, что смогли заметить наблюдатели за несколько часов, локализовалось в деревне, которая была метров на двести левее от их предполагаемого маршрута. На дороге и в кукурузе никого замечено не было. Естественно, это не гарантировало, что там действительно никого нет, но надеяться и допускать нечто подобное было можно. Порадовал старшина еще и двумя засеченными пулеметными точками, предположительным НП и тем, что сигналок немцы не пускают. Последняя новость особенно пришлась ко двору.
Все, что нарушало ночную тишину — легкое шуршание сапог и ботинок по траве. Разведчики были обуты разнообразно, дело привычки. Вот только двигались одинаково бесшумно, полностью оправдывая те прозвища, коими их награждали немцы. Шли легко, пригнувшись, быстрым шагом, почти перебежками. Волков и Москвичев впереди, в паре десятков шагов, авангардом. Группа Терехова позади, гораздо плотнее, тщательно оберегая радиста.
Развалову пока не пришлось ползти на пузе. В отличие от многих других выходов, этот проходил чуть ли не в царских условиях. Короткая перебежка, остановка на одно колено, отдышаться, осмотреться, и снова вперед. Метод передвижения выбирали командиры, и, по крайней мере, пока он себя оправдывал полностью.
Они вышли в сторону от собственного села и к занятому немцами населенному пункту также не приближались. Даже теоретически вектор их передвижения не мог пересечься хоть с каким-то источником света ни с советской, ни с немецкой стороны. Облачность, столь характерная для осени, вообще была такая, что, казалось, давала гарантию невидимости. Оставалось только удивляться, как вообще умудряются ориентироваться двое ведущих впереди. Но — ориентировались. И оттого Развалов чувствовал, как потихоньку отпускало напряжение, традиционно заставлявшее натягиваться нервы в тугие струны.
Нет-нет, это не было расслабленностью. Ни в коем случае. С момента выхода со своей стороны и до возвращения Развалов всегда, каждую секунду был внимателен и собран. Просто немного, совсем чуть-чуть отпустило.
Терехов поднял руку, и все как один резко приникли к земле. Развалов уже привычно, распластавшись, чуть поднял голову, беря вперед, на предплечье правой руки, взятый за ремень автомат. Без пластаний, ясное дело, какая разведка? Побегали, покрыли приличное расстояние, и ладно. Дальше на животах.
Приходилось и по целой ночи вот так — ползти, ползти. В грязи, таща на себе неподъемные комья земли, чуть ли не до умопомрачения. Так что потом валялся час, не чувствуя ни ног, ни рук, и с ужасной ломотой в спине. И все конечности, помнится, тряслись, как у припадочного. Бывало, ну и что с того. Хорошо, что сегодня подобного жребия не выпало.
Меж тем, не получив сигнала двигаться, Развалов кинул короткий взгляд на небо, и этого хватило для понимания. Как назло, короткого пробела в облачности вполне хватило, чтобы на землю взглянула луна. Впрочем, для паники никаких причин не было. Развалов прекрасно видел, что еще до самого сигнала бойцы рассредоточились, и разглядеть их в обманчивом, склонном все и вся искажать лунном свете шансов было немного. Тем более с расстояния метров в сто пятьдесят, на котором находилась деревенька, занятая врагом.
Да, оказывается, такими вот перебежками они хорошенько удалились и от своего места выхода, и сам населенный пункт, который был в руках фашистов, почти обошли. И направление правильное выдержали. Ну, тут стоит поблагодарить Волкова, провел разведчик прекрасно. Вот уж неизвестно, как он чуял вектор движения, однако же ни на градус от него не удалился. Справа впереди, метрах в двадцати-тридцати, начиналась неубранная кукуруза. Слева, постепенно приближаясь к залегшим разведчикам, а затем проходя по краю поля, шла дорога со слегка приподнятыми обочинами, которая как раз таки и являлась ориентиром для всей группы.
Волков, залегший с Москвичевым практически у плавного поворота, который делала грунтовка к полю, не сводил глаз с того, что открылось ему впереди. Пожалуй, иди они так беспечно, быстро, как делали до того, последствия были бы катастрофичными. Однако и теперь, остановившись на самой ленточке неприятностей, ситуацию сложно было назвать легко разрешимой. Именно здесь, у поворота, который делала дорога, пользуясь ее рельефом, легким пригорком, немцы за те несколько часов, что выдались им от темноты, успели вырыть позицию под пулемет. Вообще-то, следовало признать, толково. Место это никоим образом не просматривалось из деревни, которую занимали русские, и фланкирующий пулемет был бы для них в случае атаки очень неприятной неожиданностью. Еще большей неожиданностью он стал для наметивших здесь проход разведчиков.
Хороший, длинный окоп, еще не до конца законченный. Судя по всему, луна и немцев застигла за приготовлениями. Хотя, с другой стороны, разведчики бы слышали звуки работ, а за все время выдвижения, Волков готов был поклясться, он не слышал ничего. Собственно, сам окоп сержант видел постольку-поскольку, а вот жерди, сложенные на отвалах, которыми следовало бы прикрыть окоп сверху и уложить на него дерн, были видны великолепно. Немцев не было.
И это давало надежду. Ни звуков работ, ни голосов, ни мелькания сигарет — может быть, работы заброшены? Ну или хотя бы прекращены на некоторое время? Это был шанс. В конце концов, заметили бы их, уже б давно крошили. Пусть и не пулеметом, не очень удобный у него тут сектор, но из личного оружия — наверняка.
Волков коротко повел плечами, будто сбрасывая напряжение, и аккуратно двинулся вперед. Плечо-колено, плечо-колено, не спеша. Перетекая по земле из одного положения в другое. На правой руке, на предплечье, автомат за ремень, который удобно сбросить в одно мгновение и тут же достать нож с пояса.
В мгновение ока остановился, лишь только почувствовал, как на сапоге сомкнулась ладонь Москвичева. Приник к земле и медленно повернулся к своему подчиненному, глядя через плечо. Лунного света оказалось достаточно, чтобы прочитать по губам бойца, раздельно и четко, беззвучно произнесшего:
— Мины впереди.
Сердце Волкова ворохнулось, тут же забилось быстро, аритмично. Правильно! Как он мог забыть о такой простой, черт его дери, мере предосторожности. Отсеченная позиция, да незаминированная, как такое может быть? Обернулся, тщательно осматривая землю перед собой, и тут же обнаружил прямо перед носом, может, сантиметрах в тридцати, легкий бугорок в траве. Не знай, не думай о минах, и не разберешь. Аккуратно отпустил ремень автомата, потянул без лязга, без звука, нож из ножен и ткнул перед бугорком, медленно нажимая, пока не коснулся лезвием, не услышал легкий металлический клик. Отлично. Завел группу на заграждения.
Пот прошиб Волкова моментально. По спине окатило морозом, ниже и ниже опускаясь, прямо в штаны. Сколько они прошли? Залегли на самом минном или только подошли к нему? И тут же пришло понимание — если мины, значит, здесь немецкие саперы. Мысли, слившись в одну, поражающую своими последствиями, едва не обрушили сержанта в пучину паники. Вернее даже — почти обрушили. Но в ту же самую секунду Волков услышал шорох впереди, в каких-то пятнадцати-двадцати метрах, и увидел появившуюся над отвалом земли от окопа голову немца. Без каски, в пилотке. Немец легко подтянулся на руке, выпрыгивая из окопа на одно колено.
Волков ждать больше не стал. А чего ждать, пока встретятся глазами?
Риск? О каком риске может идти речь, если уже фактически вся операция оказалась провалена. В общем, стартуя прямо с земли, сержант со всей возможной скоростью просто бросился вперед. Не думая ни о минах, ни о том, что луна так и не скрылась за облаками, короче, не думая ни о чем, кроме как о том, чтобы преодолеть эти разнесчастные двадцать метров как можно быстрее. Никогда в жизни он не бегал так быстро.
Но вот фора у немца был приличная. Ему надо было всего-то поднять голову. Волков был очень быстр. Он ни на что не рассчитывал, просто знал, что нужно накрыть фашиста быстрее, чем он закричит. Семь бед — один ответ: взорвется ли сержант, увидят ли его, это еще бабушка надвое сказала. А вот от тревоги со стороны немца всю группу отделяли мгновения. Эти самые мгновения поглощал бешеный бег сержанта.
Вскинуть глаза и хоть немного, но осмыслить происходящее. Вот что требовалось от немца. Первое он сделать успел, второго ему не дал Волков. Он просто прыгнул ногами вперед в стоящего на краю окопа на одном колене сапера. Чуть ли не вколотил тяжелым ударом грудную клетку внутрь, выбивая с воздухом дух из немца, и скатился вместе ним в окоп.
Счет шел на мгновения еще несколько секунд назад. Не все это поняли, не все осознали, но тот, кто сообразил раньше, имел преимущество. Действие Волкова видели все. Чем оно было вызвано — понимали прекрасно. Москвичев знал немного больше остальных, и информация о минах, по его мнению, была чрезвычайно важна. Кроме того, он допускал самое вероятное развитие событий — скоротечный бой с немецкими саперами. И, коль скоро обнаружение группы было виной его и Волкова, то, выходит, им эту ситуацию и исправлять. Любым способом.
Совершенно не таясь, разведчик чуть привстал на четвереньки, коротко крикнул назад:
— Мины! Рвите в кукурузу сейчас же!
И побежал со своего же места вперед, на немецкий недоделанный дзот. Верность его решения была подтверждена секундой позднее, когда боец на бегу вскинул автомат и ловко срезал короткой, от бедра, очередью появившегося на гребне отвала немца. Ни в процессе передвижения, ни затем, пока разведчики лежали, им не было видно противоположного края дороги, за которым как раз-таки и находились немецкие саперы.
Терехов, оказавшись на ногах, не стал рассусоливать и тормозить. То, что предложил Москвичев, было самым логичным и разумным. Поэтому он только скомандовал:
— Делай как я! — И строго перпендикулярно, понимая, о каких минах предупреждал красноармеец, рванул в сторону неубранной, сухой кукурузы. Бежать по ней, ползти, да вообще хоть как-то скрытно передвигаться было бы самоубийством. Но ни о какой скрытности сейчас не могло быть и речи. Москвичев уже озвучил провал операции первой очередью, а следом за ним еще одну точку добавил кто-то из группы самого Терехова.
Разведка все же оказалась в зоне минного заграждения, и то, что повезло и Москвичеву и Волкову, было лишь их личным, персональным счастьем. На минах, не добежав до кукурузы, подорвались сразу двое разведчиков Терехова.

Немца Волков свалил сразу. То есть, вероятнее всего, уже после первого удара сапер вышел из игры, но сержант рисковать не стал, а тут же, едва разобравшись, вскочил на ноги в окопе, навалился на врага, всовывая в живое тело узкую «финку». Несколько ударов в грудь, один за другим, и тут же развернулся. Подхватил с выложенного досками дна винтовку. Мыслей, сожалений о брошенном автомате не было и быть не могло. Не до того было. Волков перекинул винтовку на обратный скат окопа, толком даже не обработанный, ткнулся локтями в податливую, рыхлую землю, и дернул затвор. Приклад удобно устроился к плечу, и буквально на несколько мгновений позже Москвичева, высившегося на гребне окопа, сержант открыл стрельбу.
По-иному и быть не могло. Собственно, вся тишина и была вызвана тем, что саперы находились с другой стороны окопа и то ли отдыхали, то ли еще что. Собственно, дела до этого ни одному, ни второму разведчику не было. Они вызывали фактически огонь на себя, отвлекая его от группы Терехова. И это было нормально. Задание дивизионных разведчиков априори было важнее их жизней.
И это было как установка, как программа какая, заранее вдолбленная в мозг. Начнешь раздумывать, жалеть себя, не подставляться — и все, хана и тебе, и заданию.
Немецкий карабин был знаком сержанту. Конечно, будь в руках родной ППС, и речи бы не было о другом оружии. Мазанул бы очередью по сгрудившимся немцам, даванул бы гранатой, и, глядишь, были бы шансы вылезти из передряги. А тут… Даже не думал об ином исходе сержант. Оружие знакомое, но не родное. Бахнул выстрелом почти в упор, передернул затвор и второй раз выстрелил. Что тут — шагов десять до немцев.
Не подоспел бы Москвичев, дело вообще было бы дрянь. А вот красноармеец встал на отвале, прямо утвердился двумя ногами и коротко, словно на стрельбах, выпускал очереди по немцам. Конечно, автоматная пуля — не то что тяжелый заряд от карабина, однако и она могла немало дел натворить. Разведчики били в упор, с готовностью к любому повороту событий, заранее обрекая себя на жертву, не стараясь спастись или укрыться. Используя фактор внезапности и без оглядки на то, что произойдет после.
Не оглянулись они и на оглушительные разрывы за спиной, окончательно разорвавшие потревоженную ночь. Не до того было. Здесь, на передовой, необстрелянных частей не было. Те же самые саперы, прошедшие с боями от Харькова, ничем не хуже были, скажем, гренадеров или же войск СС. И оттого сориентировались они очень быстро. Двоих подстрелил Волков и троих-четверых срезал Москвичев, не больше. Те же, что остались, прыснули в стороны, перекатами, на четвереньках, в общем, как угодно, лишь бы не словить пулю. Темнота — глаз выколи. Как тут уследить за всеми? Главное же что — уйти от огня, скрыться, выйти из зоны поражения.
И в ту же секунду, как только Волков и Москвичев потеряли цели, которые, может, в десяти-двадцати метрах от них залегли, сами советские разведчики превратились в мишень. Местоположение растаявших в темноте саперов было неизвестно, а вот где находится окоп, ясно заранее. Поэтому ничего удивительного не было в том, что несколько секунд спустя, стоило лишь немцам опомниться, в сторону русских разведчиков полетели гранаты. Никто, естественно, не посылал саперов на работы безоружными, в смысле, без винтовок. Они были. Но — отложенные в сторону. Кроме того — куда тут палить. Гораздо проще, наверняка зная положение, закидать гранатами. Куда денешься из окопа?
Крутящуюся ручку колотушки, пролетевшую над самой головой, Волков разглядел чудом. Граната шлепнулась на доски, глухо стукнула, катнувшись в сторону. И тут же сержант, выпустив из рук карабин, с утроившимися силами поднял все еще хрипящего, не расстающегося с жизнью, зарезанного фашиста и толкнул его на гранату. А что еще сделать? Скакать козлом, вылезать из окопа на мины? Или, лучше того, навстречу залегшим черт его знает где немцам?
Грохнуло. Тело, все еще жившее, подскочило от разрыва, и часть осколков, снопом разлетевшаяся во все стороны, не миновала сержанта. Хлестануло остро, сильно по сапогам, обожгло болью голень, бедро. Волков, мигом утративший слух, мотнул головой, стараясь разогнать мгновенную тишину. Раз, другой, третий, и лишь потом тягучими мыслями, сообразив контузию, заозирался по сторонам. Потянулся к брошенному карабину, нагнулся, и тут же неведомая сила неудержимо склонила его к земле. Дважды вспыхнули перед глазами ослепительно-оранжевые круги и, не сумев поднять оружия, Волков неловко, в полуприседе, завалился на пол.
Того, что произошло дальше, он уже не видел. Ни спрыгнувших в окоп немцев, ни того, как, установив на бруствер пулемет, они принялись поливать кукурузное поле. Не видел вспыхнувших осветительных ракет, которые испуганно запускали наблюдатели, и как откликнулись на «светляков» немецкие минометчики, заславшие в кукурузу несколько последовательных залпов.

* * *

Лес, по-осеннему мокрый, за компанию и людей пронизывал сыростью. Замерзшее, переохлажденное тело отказывалось повиноваться командам мозга. Поднести к глазам левую руку с часами оказалось мучительно сложным занятием.
Терехов вздохнул, стараясь выдохнуть в окутавшийся туманом выдох всю горечь, что грызла его изнутри. Не давала сомкнуть глаз все три часа, выделенные на отдых. Чертовски болел бок, но вот это, пожалуй что, не было главной причиной гложущей его тоски. В конце концов, осколок лишь скользнул по ребрам, оставив длинную, косую рану. Возможно, от удара треснуло ребро, но ничего более серьезного.
Горше было сознание того, что их операция, более всего похожая на авантюру, началась вот так печально. При этом Терехов не мог бы винить в произошедшем себя или полковых разведчиков. Даже командование армии он, осведомленный более всех других, не мог бы назвать в числе виноватых. Цепь еще более ранних событий привела к тому, что поступить иначе ни он, ни те, кто непосредственно отдавал приказы, не могли. И объяснение, оправдание может быть только одно, банальное — это война.
Капитан поднялся, распрямился и энергично взмахнул руками, разгоняя застоявшуюся кровь. Ему, как никому другому, было хорошо известно, что по какой-то странной, необъяснимой причине, человеческий организм на пределе своих возможностей обладает просто неисчерпаемыми ресурсами. Сколько раз приходилось ему в поиске спать на голой земле, барахтаться в ледяных реках и болотах, и никогда не подхватывал простуды. А стоит в тылу хоть ноги замочить — пиши пропало, хорошо бы не в госпиталь с воспалением.
Вместе с командиром со своих мест поднялись сержанты Клыков и Овсеенко. Рослые, сильные, небывало выносливые, они были той самой парой, что должна иметь любая разведка. Вот только вместо языка, вместо того, чтобы нести пулемет и запас патронов, в общем, вместо чего угодно полезного и нужного, им предстояло выполнять то, что не любит никто. На что никто не рассчитывает.
— Кончился Азат, — тихо произнес лейтенант Диляров.
Ему вообще это было свойственно — негромкая речь. Может, берег горло после сквозного ранения, а может, что скорее всего, просто такой человек. Азат Коздоев был считай что соседом Дилярова, из родственного близкого села, а потому потеря для осетина, надо думать, была серьезная. Впрочем, вряд ли он сожалел больше, чем Терехов, в контексте «здесь и сейчас». Оба осетина ребята боевые и при всей своей горячности удивительно взвешенные, исполнительные. А вот теперь Коздоев был таким.
И не он один. Степа Величко тоже уже был. Был веселым, ответственным, рассудительным не по годам и решительным очень. Андрей Бугаев. Ну и Илья Рязанцев, конечно… Тот прямо сразу там, в поле.
В общем, после смерти Коздоева ровным счетом четыре невосполнимых потери мог записать Терехов. От мин, от тяжелого пулеметного огня. Четверо для их невеликого отряда уже немало. Но и это, естественно, не все.
Капитан махнул рукой, указывая сержантам на сложенные в стороне, с накрытыми лицами, трупы:
— Закапывайте.
Не того, конечно, не того желали Клыков и Овсеенко. А впрочем, с другой-то стороны, хорошо, не все полегли в этом чертовом поле. И за то судьбе спасибо.
Не желая смотреть на исполнение приказа, капитан развязал мешок, доставая планшет. Откинул его, приглашая Дилярова посмотреть на карту. Вытянул из крепления карандаш, ловко повернул его пальцами, тыльной стороной указывая на определенное место, километрах в трех от передовой линии обороны немцев. Тот самый лесок, в котором нашли пристанище столь неудачно миновавшие нейтралку разведчики.
Будь сейчас не сорок третий, не получи немцы хорошенько по зубам под Курском и Орлом, не выпей у них всю кровь Брянский да Центральный фронты, конечно, эти разнесчастные три километра были бы смешны. Рыскали бы по лесам поисковики немецкие, жандармерия. Теперь же, и то четко было ясно, сил у фрицев было мало — на одну лишь дырявую оборону.
И все же это был тыл. Как ни крути, ближний тыл немецкий, и в той же степени, в коей потрепали наступающие отходящую группу армий «Центр», выдохлись и сами советские воины. Вышибли немецкую бронетехнику под Курском, а дальше, как покатились в наступление, и свою всю потеряли. Жив бы был Величко, разрядник по шахматам, сказал бы — «цейтнот».
Терехову в силу занимаемой должности много что было известно. Знал он о том, что пополнений в части нет и не будет в ближайшее время. Что в том же составе будут советские войска штурмовать Днепр и, если сложится, в Польшу входить. А вот немцы… немцы, как ни крути, будут подтягивать резервы. Конечно, хорошо бы правдиво было предположение, будто фрицы встанут на Днепре, сделают там свой Восточный вал. А если нет? Если будут до последнего удерживать левобережье? В общем, была у Терехова задача, и по ней ему нужен был разреженный немецкий тыл.
Лейтенант, следя жгучими карими глазами за кончиком карандаша, ткнул пальцем с грязной каймой под ногтем западнее, описав полукружье:
— Здесь или здесь. Есть хутора, значит, будут и выселки, черт его знает, как они тут называются. Что-то подобное. Там нам нужно будет оставить раненых.
Что тут скажешь. Были бы иные варианты, их бы рассмотрел Терехов. И без того задание, порученное ему, смахивало на невыполнимое. Вот только слова такого, понятия, не было у дивизионной разведки. И генерал сам сказал, четко сказал — запрещаю умирать. Пока не исполнено. Значит, придется оставить раненых. Не бросить в промозглом, холодном лесу, а отнести, сковывая группу по времени, подставляя под возможные удары немцев, а потом оставить где-то. И с ними непременно санитара, иначе никак. Тем самым еще уменьшая и без того совсем невеликий отряд.
Но других вариантов Терехов не видел.

Шаг, шаг, еще один, и другой. Думаешь с каждой секундой, что вон до той березки, и хватит, хорош. Потому что невмоготу уже. А дойдешь, и новую цель — вон тот разлом. Дойдешь, и дальше…
Хорошо еще, не видно это было со стороны. А даже если видно — плевать. Потому что неважно уже. Важно еще прошагать, дойти вон до того плетня, потому как уже все, пришли. Дотянуть еще чуть-чуть, а там… а там еще.
Наверняка видели, что с ним не все в порядке. Да, видели, чего тут скрывать. Диляров, сблизившись с Тереховым, слегка толкнул его, показал глазами. Ни словом, ни вздохом не обмолвился, только стрельнул коротко взглядом в сторону Развалова. И капитан ответил ему, одним лишь кивком ответил. А что тут поделать? Идет Игорь, качает его, и на команды реагирует слабо, но идет же. Опять, был бы выбор, так тут конечно… а выбора нет. Клыков и Овсеенко не бросят раненых, а Диляров и Симаков не уйдут с дозоров.
Развалов вообще крепкий. Никогда не слышал от него жалоб Терехов, да и просьбы — изредка. Молчун Игорь, и это хорошо. Вот сейчас, когда совсем не хочется слышать капитану о новых проблемах, это хорошо.
Если уж быть до конца откровенным, все шло наперекосяк. Эти потери совсем незапланированные, хоть и не сказать что неожидаемые, не просто прибавили хлопот. По сути, они напрочь разбили весь план, даже тот умозрительный, что был. Раньше казалось — да, пройдем фронт, а там — как карты лягут. Задумка на тоненького. Но при всем при том у Терехова был отряд, где четко каждый знал свое место и свой маневр. Где охранение было охранением, где дозор был, арьергард был, по науке все. По науке, за которую плачено кровью. Теперь же… теперь отрядом четверых бойцов, оставшихся на ногах, не назовешь даже с натяжкой. Потому и в одинокий домишко, на который наткнулись, признаться, случайно, вошли почти без наблюдения. Пять минут посмотрели с опушки, окинули взглядом, и сразу двинулись вперед. Вот тут-то, прямо у околицы, около плетня, созданного разве что для виду, присели Терехов и Развалов. Еще разок взглянуть, держа на изготовку оружие. А вот поднялся только капитан. Радист, видимо, растеряв последние силы, покачнулся и упал на колени, а следом и вовсе — брякнулся лицом на землю. Терехов, надо полагать, подспудно ожидавший нечто подобное, закинул автомат за плечо, стволом вниз, подхватил под руку Развалова, присел под него, крякнув, поднял на спину. Симаков, по идее, намеревавшийся контролировать свою сторону, на это дело плюнул, сиганул через плетень, быстро побежал к дому. Правильно, конечно, чего уж тут — нарушать, так по полной. Так что пока капитан обегал плетень — лезть через него он все же не решился, — штатный медик обшаривал на предмет опасностей избушку. И если бы ждали их сейчас фрицы… Да и говорить не хотелось про такой вариант. Потому как ждали бы — положили мгновенно и качественно. Один лишь Диляров стоял по науке, в стороне, с автоматом на изготовку. А остальные — даром что не похоронная команда, тащили на закорках раненых товарищей.
Симаков, вынырнув из-за угла дома, призывно махнул рукой. Мог бы Терехов — вздохнул бы свободно. Хоть в чем то, хоть каплю, им повезло. Сгибаясь под тяжестью вроде бы невысокого, но, оказывается, такого тяжелого Развалова, капитан просто пнул плетень, обрушивая его, и шагнул вперед, по направлению к дому. То же самое сделала и неразлучная парочка его разведчиков-богатырей. Следом уже за ними за всеми пошел к дому Диляров. Ему бы, конечно, попенять, покачать головой, глядя на обрушенный забор, вот только ничего осетин не сказал. Все же можно понять и командира: расстроен он не меньше всех их. И потому — пусть. Позволено будет вот так выразить свою злость. Пусть уж лучше сейчас обрушенный плетень, нежели позже провал в действительно трудной ситуации.

— Лежи, не дергайся.
Кисло-сладкий запах крови, вспотевшего тела и мучительного ожидания.
— Лежи, лежи, говорю, терпи! — Симаков оглянулся, кивнул Клыкову, и тот прижал радиста, навалился сильными руками на плечи, прижимая к столу. Овсеенко, стоя справа, направил луч фонаря на спину Развалову.
Симаков, смочив в спирте бинт, терпеливо и осторожно протирал спину раненому, постепенно открывая себе всю картину поражения. И хорошего, о чем уже думал сержант, было мало. Во-первых, ясно сразу — свалился боец от элементарной потери крови. Во-вторых, становится понятно и другое — ранение очень серьезно. Собственно, все потери, что понесли разведчики, были связаны прежде всего с минометным обстрелом. Чертовски удачно накрыла их немчура, и от того что это прежде всего совпадение, легче не становится. Думали, что хоть в какой-то мере им улыбнулась удача, а оказалось, не везение это, а упрямство молчуна Развалова. Разбитую попаданием рацию он скинул сразу, а вот про то, что мина хлестанула не только лишь по аппаратуре, а хорошенько расковыряла все тело, не сказал ни слова. В каком-то смысле — молодец. Да нет — честно, молодец. Абсолютно правильное решение.
— Вот так, снизу свети, — поправил Овсеенко Симаков, отложил в сторону промоченный в крови бинт и взялся за щипцы.
Терехов в операции участия не принимал. От него требовалось совсем иное — общее руководство. Так что сидеть бы сейчас капитану с картой и напряженно морщить лоб. Естественно, Терехов этого не делал. Карта, точнее, обстановка на ней прочно засела в его мозгах, и от каких бы то ни было сопутствующих факторов общая задача измениться не могла. И оттого с совершенно спокойной душой трескал капитан американскую тушенку — самый существенный вклад союзников во второй фронт. Меж тем мысли капитана одолевали далеко не радостные. Положим, с двумя — Яковенко и Тополевым — все ясно. Не ходоки, не бойцы, может и не жильцы даже. Обоих основательно перепахало минными осколками, передвигаться самостоятельно они не могли. Не факт еще, что их и таскать-то можно было, но тут уж не до выбора. Бросать их было нельзя. Только брать с собой, используя запасной вариант, входя в контакт с местным подпольем. И уже там, понадеявшись на местных товарищей, оставить на излечение.

День двадцать второй

Осенние деньки уже напоминали о скорых морозах. Даже дыхание сейчас, ближе к полночи, выходило паром. И земля холодила, сквозь гимнастерку и комбез. Осень, что тут скажешь.
В этот раз они поступили по науке. Ровно так, как подсказывал весь прошлый военный опыт. Вдвоем Симаков и Терехов залегли на опушке леса, в стороне от накатанной дороги, и, не спеша, обстоятельно принялись наблюдать за населенным пунктом, обозначенным на картах как Мироново.
Что прельщало в деревеньке, так это тишина. Нет, не мертвая, конечно, а такая — полумирная. Каковы бы ни были немцы, а вот за два часа наблюдения как-нибудь бы себя выдали, это уж как пить дать. Караульными, перемещением по улицам, патрулями. Позициями, наконец, на окраине. Полевой кухней, вспомогательными частями. Машинами, пусть даже и замаскированными во дворах. Какой бы ни был режим скрытности, однако совершенно все спрятать и стать самим невидимками просто невозможно.
Терехов считал, что провел вполне достаточное для сложившихся условий наблюдение. Итогом его стал практически бесспорный вывод — немцев нет. Хотя бы в этом компоненте сегодня им везло. Капитан повернулся к Симакову, и негромко, хотя и не слишком скрываясь, произнес:
— Выдвигаемся.
Следом за этими словами, подавая пример, поднялся с лежки, скрипнув затекшим телом, и аккуратно, ставя ногу на всю стопу, чуть придавливая, словно бы вкручивая павшую листву, направился в сторону деревни. Симаков, даже в походном порядке не покидая установленного раз и навсегда расклада, шел позади слева.
Уже почти на выходе, совсем близко к первым заборам, огораживающим небольшие приусадебные участки, медика сменил Клыков. Все четверо оставшихся на ногах разведчиков будут по мере возможности прикрывать. Не стоило скидывать со счетов и пусть небольшую, но имеющуюся вероятность засады. Если уж совсем не повезет, будет хоть кому позаботиться о раненых.

Стремительное наступление Красной Армии, сразу после масштабного, не имеющего аналогов, сражения под Курском, к первым дням осени теряло темп. Части обрывали связи, действовали разрозненно, несогласованно, но и немцы, чудом устояв на пороге катастрофы, были не в лучшем положении. Выброшенные на фронт части РОА оказались на деле далеки от стойкости, которую демонстрировали в речах. Гиммлер напрямую обвинил русские восточные батальоны в провале операции на Курской дуге. Впрочем, в поражении обвинять можно было кого угодно.
Партизаны, не просто активизировавшиеся с приближением фронта, а как будто с цепи сорвавшиеся, срывали поставки, нападали на тыловые подразделения, грабили и убивали. О хотя бы каком-то порядке можно было просто забыть. На этом и был расчет группы Терехова. На неразбериху, перемешанные тылы и партизанские отряды. Не секрет, что практически все они контролировались из центра, имели на руководящих постах подготовленных диверсантов и разведчиков, а зачастую и вообще состояли, либо базировались на основе групп НКВД. Для Терехова это был третий, дополнительный вариант. Первый подразумевал осуществление акции самостоятельно, силами лишь его группы, однако вариативно предполагал возможность связи с партизанами либо лояльным местным населением. Второй вариант представлял собой выход на ближайшие отряды посредством связи с центром и получения ключевых точек. Естественно, после столь неудачного перехода нейтралки с потерей рации, о связи с центром следовало забыть. Возможность исполнить миссию у Терехова оставалась одна — выйти на свидание со связным. Иных вариантов у капитана просто не было.
Потому тишину в деревне командир разведчиков воспринял с огромным удовольствием. Даже немного отпустило сковывающее напряжение, но расслабленность эту волевым усилием Терехов отогнал прочь. Клыков, держа наготове автомат, неслышно нырнул за калитку. Без скрипа, без движения лишнего, остановился справа, занимая свою позицию. Капитан, пройдя следом, немного опередил его, поморщившись от неизбежно зашуршавшей под ногами кучи листвы. Сгребли к калитке, не убрали. Непорядок, нехорошо — именно сейчас. Высоко поднимая ноги, Терехов перешагнул, прижимая подошвами похрустывающую листву. Ничего тут не поделаешь.
Хорошо собаки не было. Странная история, но вот к дворнягам во дворах немцы как были непривычны, так и остались. Первым делом, считай, всех шавок кончали. Расселялись всегда по хатам, на постой определялись, с кормежкой, а собаки такие существа, они ведь терпеть не будут, в отличие от хозяев. Так что жизни такой божьей твари — до первого лая. Впрочем, сейчас отсутствие собак было как раз на руку.
Взобрался по крыльцу, аккуратно, приставными, стараясь ноги опускать не в середину ступени, а по краям. Скрипнуло, чего уж там. Подошел, держась со своей, правой стороны, потянул на себя ручку двери, подспудно ожидая, что заперто. Времена такие — все запираются.
Поддавшаяся дверь, тихо взвизгнувшая давно не смазанной петлей, стала сюрпризом. Не то чтобы очень уж неприятным, скорее неожиданным. Терехов только обернулся, подзывая кивком Клыкова, а сам, аккуратно распахнув дверь, скользнул внутрь, в просторные, обстоятельные сени. Шаг, еще шаг, и еще один — все в сближение с дверью, ведущей в дом, обитой тонкими досками. Клыков сзади. Услышать бы сейчас звуки какие успокаивающие из дома. Хлопоты, что ли, по хозяйству. Речь мирную. Ничто не выматывает так, не играет на нервах, как гнетущая тишина.
— Стоять на месте. Не дергаться. Не оборачиваться, — негромко, чуть ли не шепотом.
Еле подавил себя, еле успокоил Терехов. Хотя дрожь прошла, по всему телу, едва руки не вскинул, уходя с линии огня. А где она, эта линия? Голос слева, из-за спины, и говорящему на крючок нажать, а Терехову что делать, как двигаться, куда?
— Оружие оба на пол положили, руки за голову, медленно все, — продолжил наставлять их невидимый собеседник.
Будь похлипше Терехов, думается, овладело бы им отчаяние. Начиная с бездарного прохода нейтралки все шло наперекосяк. И вот так попасться. Ладно бы по глупости, ан нет. И наблюдение провели, и вошли грамотно, с прикрытием. Однако же — провал. Грызть себя, что ли, за неудачу эту?
С другой стороны, понимал капитан, что, проследи он и весь день, не увидел бы засады. Судя по тому, что их приняли прямо в доме, в котором была обозначена явка, охотились именно на них. Такой ловушке противопоставить нечего.
Конечно, не факт, что говорящий указания — враг. Не исключено, что из партизан, из своих. И это, безусловно, удерживало капитана от самого логичного и верного шага — просто рвануть гранату из кармана. Впрочем, и без того ситуация вовсе не виделась проигрышной. Нагибаясь, медленно, как и сказал невидимка, Терехов абсолютно обычным, тем же неторопливым движением скользнул в карман маскировочного костюма, вытянул ребристую «лимонку», и на возврате, сжимая пальцами гранату, большим дернул чеку. Распрямился, демонстративно показывая зажатую в кулак ладонь. Не поворачиваясь к говорящему.
— Большой вперед идет, дверь открывает одной рукой, вторая на затылке, — совершенно ничего не изменилось в голосе держащего их на мушке. Будто и не видел гранаты. Впрочем… может и не видел.
— Кто такой? — подал голос Терехов, и без его команды Клыков не сделал ни шага вперед.
— Все разговоры в доме, — как отрезал собеседник.
— Нам терять нечего, покойники все здесь, граната оборонительная, — чуть прощупывая, чувствуя, как в венах закипает адреналин, напомнил Терехов.
— Вот и поговорим в доме. Пуганые мы, шагайте в комнаты. — Совершенно не произвело впечатления. Ни малейшего — ни голос не дрогнул, ни дыхание не участилось. Это немного меняло ситуацию. Говор точно русский, без изъянов, западный скорее, с характерными гласными. Хотя — необязательно, поставить можно что угодно. А вот эта уверенность… Или от профессионализма большого, или от отчаяния. Ни то, ни другое не покачать, не выиграть на простых нервах, на скандале и крике.
— Вперед, — приказал капитан Клыкову, стоящему как истукан и ждущему распоряжений.
Сержант шагнул вперед, открыл дверь, пошире ее распахивая, молча окинул взором то, что открылось глазам, и переступил порог. Следом направился и Терехов, зажимая в правой руке гранату.
Большая комната. За широким столом, в круге света, создаваемого трепетом керосиновой лампы, трое. В немецкой полевой серо-зеленой форме. Шансы капитану просчитывать и не стоило. Сзади боец, впереди у двоих подняты автоматы. Чесанут очередью, и поминай как звали. Терехов, мрачно обведя взглядом троих сидящих, развернул ладонь, показывая гранату, зажатую в кулаке.
— Граната-то откуда? — делано-спокойно, чуть прищурившись, поинтересовался обосновавший в центре стола мужчина, одетый сообразно всем остальным, в немецкую форму с погонами и петлицами лейтенанта. Поскольку обращался он, видимо, к своему подчиненному, капитан промолчал. И верно сделал, поскольку из-за его спины, все еще из сеней, ответили:
— Когда разоружались, достали.
— Вы, товарищ командир, чеку воткните, — перевел взгляд на Терехова мужчина. — Поговорим по-доброму.
— И не подумаю, — качнул головой капитан.
Положить ублюдков хотелось. Но еще больше было желание не попасть в плен. Ему как разведчику рассчитывать на снисхождение не приходилось при любых раскладах.
— Ну, хорошо, — все так же спокойно продолжил мужчина. — Вы, собственно, чего этим добиваетесь? Размена хотите? Не узнав ничего толком, не поинтересовавшись. По-моему, глупо.
В ответ на эту речь Терехов только пожал плечами. В разговор вступать он не собирался, прекрасно понимая, что целью любого диалога сейчас будет одно — расслабить собеседника, заставить его притупить бдительность.
— Видимо, мне следует представиться… — Мужчина немного сдал назад, в легком прищуре взглянув на собеседника. Терехов снова никак не отреагировал. — Лейтенант Свиридов, 621-й батальон, РОА. Если это вам о чем-то говорит.
Говорило, конечно. Причем именно Терехову, в силу рода его занятий. Это несколько проясняло создавшееся положение, но одновременно и неимоверно усложняло. Отвечать, по уже сложившейся традиции, капитан не стал. Признание коллаборациониста, судя по всему, грозило быть лишь началом исповеди. И Свиридов не стал ломаться. Окончательно отдав инициативу в разговоре, глупо было бы вот сейчас замыкаться в себе:
— Мне нужна связь с вашим командованием.
Терехов не удержался и кивнул понимающе. Это полностью вписывалось в ту шаткую версию, которая уже сложилась у него в голове:
— Вам нужен кто-то определенный? — вступил он в разговор.
— Верно, — не стал отпираться Свиридов. Поджал губы, внимательно изучая стоящего перед ним советского разведчика.
Для посвященных совершенно не было секретом одно достаточно пикантное и вместе с тем тщательно скрываемое обстоятельство. В июле нынешнего года, во время контрудара под Курском, некоторые немецкие части открыли фронт. Это и были так называемые «восточные батальоны» РОА, не пожелавшие сражаться с русскими. В силу своей осведомленности Терехов прекрасно понимал, что не только, вернее даже, не столько патриотизм был тому виной, а прежде всего грамотная и кропотливая работа в рядах армии предателей агентов НКВД. Некоторые из частей, формируемых из советских военнопленных, сражались с упорством, достойным лучшего применения. Но вот в конкретном случае, батальоны, по численности равные полкам, фронт для наступающих открыли.
И восточным формированиям это аукнулось незамедлительно. Первым получил свою порцию Власов, еще по весне. Агитируя по фронту уже сформированные части, он наговорил столько запретного, что генерала просто вернули туда, откуда взяли — в лагерь. Нужно было умудриться при проведении бесед с солдатами приводить в пример себя, аргументируя стойкость и приверженность идеалам обороной Киева, выходом из окружения, а затем и зимней битвой под Москвой. После того как Гиммлер напрямую обвинил сражающихся на их стороне коллаборационистов в предательстве, восточные батальоны подлежали расформированию. Однако произвести столь масштабную операцию было фактически невозможно. Общая численность восточных частей колебалась в районе 200 000 человек, и разоружение, помещение в лагеря столь крупной массы солдат и офицеров, кстати говоря, весьма сплоченных, с налаженными связями между частями, грозило бы открытым бунтом. По сути, авантюра с Власовым и его армией из неплохой с виду идеи очень быстро превратилась в откровенный провал. Власов, имея чрезвычайно высокий и, надо сказать, заслуженный авторитет среди советских военнопленных, стал фигурой значимой, с которой следовало считаться. В той или иной степени он держал в руках общим счетом не менее пятнадцати полнокровных дивизий, которые стремились на фронт, но воевать не собирались, выполнять вспомогательные и полицейские функции не желали, а на малейшее ущемление их прав реагировали незамедлительно и очень остро. К осени 43-го большинство восточных формирований были отправлены во Францию и Италию. Идея заставить русских сражаться с русскими провалилась.
Не исключено, что те, кого сейчас видел перед собой Терехов, и являлись советскими агентами. В то же время они могли быть просто-напросто дезертирами, ведь далеко не каждому придется по вкусу направление к черту на кулички. И схема этого дезертирства была достаточно проста: тем, кто сотрудничал с агентурой, был завербован, выдавались данные связного, на которого им следовало тем или иным способом выйти. Ведь при пересечении линии фронта или первоначальных разбирательствах в особых отделах могли прихлопнуть за здорово живешь, безо всяких объяснений. Терехов сталкивался с такими вот «индульгенциями», и ситуация не была для него внове. Ну и третий вариант, совсем не скидываемый со счетов, так это то, что сейчас капитану просто пудрят мозги. Хотя вот именно такой расклад был сомнителен. Уж слишком это накручено.
— Ни я, ни мои люди не будут связываться ни с кем, — медленно произнес Терехов, с легким даже удовлетворением заметив, как каменеет лицо его собеседника. Это была еще одна маленькая монетка в копилочку второго варианта. Не первого. — У меня есть задача. И вы, ТОВАРИЩИ, поможете в ее выполнении. После этого мы свяжемся с любым лицом, которое укажете.
Вот так вот.
Тишина. Короткая улыбка скользнула по губам капитана. Как нервная разрядка, как компенсация за все, что вместили в себя последние сутки.
— И каковы же задачи? — подал голос один из оставшихся безымянными предателей. Не опуская автомата и добавляя к темному зрачку дула прицел собственного взгляда.
— Задачу знаю я, как командир группы, и мой заместитель. Вы входите в группу на основаниях безусловного подчинения. Исполняете приказы без вопросов. После выполнения задания я связываюсь с тем лицом, которое вы укажете, — довольно быстро сориентировавшись в ситуации, Терехов перешел в атаку.
Он считал, что в данном случае лучше будет пережать, переломить разговор и настроения в свою пользу, чем продолжать играть в поддавки. Если он все понимал правильно, деваться бойцам РОА просто некуда. И причина, по которой они оказались в доме, являвшемся явкой, тоже только одна.
— Это больше похоже на диктат, чем на какие-то условия, — качнув головой, постарался слегка сгладить напор капитана Свиридов. — Жесткие рамки не привели ни к чему хорошему Советы в начале войны…
Подобное можно было расценить как попытку договориться. Но Терехов предпочел поступить иначе. Вести дебаты, обещать что-то, идти на уступки он не собирался. Он бы с удовольствием зачислил четверых предателей в свою группу. Под полный контроль и подчинение. Никаких других вариантов.
— Не будем упражняться в остроумии. Вы переходите в мое прямое подчинение. Или я выпускаю гранату, — пресек все дальнейшие размышления Терехов.
Заметил, как после этих слов Свиридов взглянул на своих товарищей, коротко направо, коротко налево. Советуясь. Принимая решение коллегиально, не авторитарно. Это позволяло сделать вывод, что командиром этих солдат он не являлся. Либо не обладал авторитетом в достаточной степени. В какой-то мере это облегчало задачу Терехова. Тем проще ему лично будет подчинить своей воле всех четверых. Конечно, он не знал о них ничего, он не доверял им, он не надеялся на них, но твердо знал одно — этих бойцов он мог использовать при выполнении своего задания. Подобного знания ему хватало.
— Хорошо, — кивнул Свиридов.
И Терехов прекрасно видел, что никаких сверхусилий приложить для принятия данного решения лейтенанту из РОА не пришлось. Мало того, внимательно наблюдая, глядя в глаза ему, капитан советской армии видел, что предатель только рад был избавиться от обузы ответственности за своих подчиненных.

В результате проведенной спецоперации ячейка сопротивления, базировавшаяся в деревне, держащая хорошую и устойчивую связь с местным отрядом партизан, была частью уничтожена, частью пленена. Информация эта была из первых уст. Со слов Свиридова, притормозившая с отправкой на запад часть РОА участвовала как в ликвидации связных, так и в охоте на партизан. В первом бойцы Власова преуспели в большей мере, нежели во втором. Части партизан удалось уйти. Затем эшелоны тронулись дальше в путь, а взвод Свиридова остался в деревне. Связной, попавший к немцам живым, о своей роли рассказал, и кто-то умный из тех, кто был наделен правом приказывать, решил оставить засаду. Для этой самой роли выбрали сводный отряд из бойцов РОА и местных полицейских под командованием двух немецких офицеров. И на данный момент списочный состав засадников резко убавился. Как объяснял Свиридов, местные полицейские, не склонные к исполнению своих функций в условиях наступления Советов, каждую ночь покидали расположение. Их же примеру следовали и коллаборационисты из РОА, не желая дожидаться прихода Красной Армии.
— И сколько же осталось вас в деревне? — Терехов, расположившийся за столом, уже давно убрал гранату в карман. Зато ППС переложил прямо под руку, во избежание, так сказать, любых конфликтов. Справа от него, ровно так же вооружившись, сел и Клыков. Все четверо их свежесагитированных новобранцев находились напротив, буквально через стол. Это несколько напоминало высокие договаривающиеся стороны, и Терехов старался держаться сообразно, словно приклеенную хранил на губах легкую, чуть заметную улыбку. Хотя и давалось ему это нелегко.
Вот наблюдатели, сунулись в деревню, где взвод! Взвод, мать его! И если бы головой подумал Свиридов, а не залился бы страхом до пяток, так сообразил бы — что это за разведка такая, позволяющая себе залезть в мышеловку самостоятельно. Хотя обвинять лейтенанта смысла не было. Свиридов хватался за любую соломинку, лишь бы получить отпущение грехов. И поверить лейтенант был готов хоть черту, главное, чтобы черт этот был в форме и при погонах красноармейцев.
— Нас четверо, двое немцев, шестеро из нашего батальона. Полицаи все разбежались, — покладисто предоставил информацию Свиридов, видимо, уже отчасти входя в роль подчиненного.
— Кто-то из них разделяет ваши мысли?
Ответ насторожил своей торопливостью. Впрочем, довольно быстро он был подкреплен объяснением:
— Нет. Никто. Нужно их ликвидировать, всех.
Терехов чуть прищурился, ища подоплеку высказанных мыслей на лице Свиридова. Тот впервые не отвел глаза и взглядом не задрожал. Видимо, высказанное было чрезвычайно важно для него. Подтверждение последовало тут же:
— Это наше условие. Ликвидация всех.
Терехов, прекратив пытливо высматривать нечто таинственное на лице старшего лейтенанта, скользнул взглядом по его бойцам, отметил, как напряжен каждый из них, как слегка изменяют положение рук, сдвигаются назад, выбирая нужную позу для моментального открытия огня. Видимо, это действительно важно. Настолько, что можно пренебречь вполне реальной, осязаемой уже ниточкой спасения в виде капитана разведчиков.
Потратив секунду на размышления, Терехов, как ему казалось, нашел причину. Собственно, лежала она на поверхности, стоило лишь немного провести анализ сказанного. Операция, ликвидированные местные. Операция с партизанами. Это все с подачи, со слов Свиридова. И, судя по всему, лейтенант не желает, чтобы всплыла какая-либо иная версия. Абсолютно понятное с его стороны желание. И по большому счету Терехов не имел ничего против. Это даже сделкой с совестью назвать было нельзя. Шестеро бойцов РОА и двое немецких офицеров, по мнению Терехова, явно зажились на свете.
— Хорошо. Я не против.

Олаф Ланге, заложив пальцы за ремень, любовался открывающимся видом. Картина природы, раскинувшаяся перед ним, вполне была достойна пера Каруса. Темные, золотящиеся осенними листьями дубы, преисполненные подлинного величия, загадочная, скрытая покровами леса, тишина.
Изначально Олаф желал имение на берегу моря. Крым, Украина, Тамань. С самого детства угрюмое море Штральзунда, суровые скалы Рюгена и бесчисленные озера Померании оставили столь яркое впечатление, что летом сорок третьего Ланге был просто потрясен, попав на Украину. Огромные, бесконечные как в своем пространстве, так и в своей свободе степи. Голубое, теплое, глубокое Черное море, с неповторимым соленым и йодистым запахом. Шелестящий в высоких травах ветер, одинокие, раскидисто-мощные, редкие деревья словно олицетворяли то, что шептала, взвиваясь теплой пылью, земля: «Воля!».
Все было необычным. В сравнении с дубравами, тяжелым и сырым воздухом побережья эта земля привольных степей с редкими деревьями казалась раем. И все же с пляжей, с золотистого песка, с виноградников, тянуло Олафа к тому, что останется родным всегда, во веки веков. Хотелось того, к чему привык сызмальства, и здесь, в окрестностях местечка с непривычным и странным названием — Сосняки, лейтенант нашел то, что искал. Та же успокоенность, прореженные дубравами поля и взгорья, неторопливое течение времени. Пожалуй, здесь, как и в Мекленбурге, можно было встретить конец света.
Возможно, Ланге несколько преувеличивал, но юности свойственен идеализм. И в силу того лейтенант искренне проникся симпатией к Соснякам. В оборудование позиций, которые должны были занять пехотные части, Олаф вкладывал всю душу, превращая фортификацию в искусство. Ланге считал, что обороняет свою землю, и, безусловно, со своей точки зрения, он был прав. Ведь каждый солдат Рейха после победы в войне с Советами должен был получить свой надел земли. Олаф предпочел бы как раз Сосняки.
Впрочем, до того следовало защитить эту землю, не допустить коммунистические орды до Днепра. На востоке, как раз там, куда лицом стоял Ланге, километрах в пятидесяти-шестидесяти, застыла в ожидании военная машина Сталина. Остановленная сопротивлением доблестных частей Вермахта, она все еще была сильна, раз укрепленные позиции строятся в тылу. Значит, не совсем еще выдохлись азиаты, и танки, тысячами сожженные в ходе операции «Цитадель», уничтожены не все.
Подобные мысли всегда навевали тоску на Ланге. Естественно, он привык верить как фюреру, так и доктору Геббельсу. Тем более те же взгляды на ход войны озвучивал и майор Вайзен. Однако при этом существовали некие объективные факторы, не принимать во внимание которые было невозможно. Лейтенант занимался фортификацией, не имея до сих пор в наличии ни одного бетонного колпака. Ни одного противотанкового ежа. Ни одной мины. Все, чем ограничивалась подготовка, так это изготовление противотанкового рва да рытье траншей и блиндажей силами мобилизованного населения. От этого до полноценного возведения укреплений было примерно столько же, как от Мелитополя до Луны.
«Восточный вал», страшный, монументальный в названии, состоял из тысяч укреплений. Одним из звеньев этой несокрушимой цепи должен был стать и их укрепрайон. Для исполнения этой цели деревня, удачно расположенная на пологой возвышенности, практически вся была изрыта траншеями и ходами. Соединялись рвами дома, укреплялись, обкладывались бревнами фундаменты хат, готовились огневые точки, позиции под орудия. Возможно, это и не было вершиной военной мысли, но сделано, на взгляд Ланге, все было достаточно добротно. Отступающая шестая армия, не совсем оправдавшая свое громкое название армии «мстителей», могла зацепиться за позиции, остановить нашествие азиатов. Однако проблема была в том, что даже готовые доты были заполнены пулеметами едва на треть. Об орудиях можно было вообще не говорить: не имелось ни одной единицы ни противопехотных, ни противотанковых. По сути, укрепления налицо, но чем их оборонять, совершенно неизвестно. Меж тем место, выбранное для обороны, поражало своей перспективностью. Господствующая возвышенность, на многие километры кругом. Впереди и с флангов лишенная любой растительности степь с редкими клиньями дубрав и заросшими кустарниками глубокими балками. Позади, с тыла, болотистый спуск к Молочной и ее ленивая, зеленая гладь.
Звук, отвлекший Ланге от мрачных мыслей, был чем-то знакомым и одновременно тем, что не увязывалось с настоящей реальностью, тем, чего быть здесь и сейчас не могло. Лейтенант повел плечами, обернулся, осматриваясь по сторонам. Три десятка мобилизованных рабочих из окрестных сел, заступами углубляли сходящиеся края траншей. Отделение Шульца, расположившееся поодаль, с готовыми к любой неожиданности бойцами. Винтовки с примкнутыми штыками, распределены зоны ответственности. Дальше, уже ближе к деревне, где планируется вторая линия, еще десяток русских, и также со своими надзирателями. Что же касается остальных бойцов роты, то все заняты своим делом. Под руководством Ланге очищают от растительности пологую долину, по которой предположительно будет наступать противник, размечают систему минирования. Оставшиеся в деревне разгружают подошедшие подводы с досками и бревнами, которые впоследствии пойдут в дело.
Саперы переговариваются негромко, вырубая небольшую рощицу. Стук топоров, гулкие удары заступов в сухую землю. И вместе с тем нечто, кажущееся странным и неуместным. Тягучий, ритмичный гул моторов.
Один из саперов, с погонами ефрейтора, опустив топор, поднял голову и застыл, прислушиваясь.
— Самолеты, — озвучил он свою мысль, и обернулся к лейтенанту.
Ланге, получив подтверждение собственным мыслям, громко скомандовал:
— Укрыться всем!
Солдаты, прекрасно его расслышав, подхватив винтовки, накидывая ремни на плечи, и неторопливой трусцой устремились в сторону леса. Метров сто, не меньше. Запросто вот так гоняться туда-сюда было бы обидно, но порядок есть порядок. Любое подозрение на «воздух» должно быть обеспечено укрытием. Хотя в то, что самолеты будут советские, не верилось. Да и неизвестно, будут ли они вообще. Звуки моторов слышны, а вот силуэтов не видно в небе, как ни вглядывайся. Хотя, конечно, облачность…
Но и советские пилоты никому, кроме своего командования, ничем не были обязаны. Пара «ЛаГГов», вынырнув из облаков, пронеслась вплотную над деревней. Вот только что были они, промчались, закладывая уши, и тут же исчезли, оставляя после себя стынущий холодок в сердце и слабую надежду, что «пронесло». А вот тела меж тем без участия мозга, без осмысления, на одних лишь инстинктах, пытались спастись. Рабочие повалились в те же траншеи, что копали, саперы не преминули последовать их примеру. Ланге, застывший на месте, крутящий головой в поисках мелькнувших самолетов, получил чувствительный тычок в спину от одного из бойцов:
— Бегом, герр лейтенант, бегом!
И обратил внимание, что отделение припустило со всей прытью. Никакой вальяжности, никакого промедления. Вряд ли кто из них действительно опознал в темно-зеленых хищных машинах ударные советские истребители, но вот установить их национальную принадлежность ни для кого не составило труда.
И когда «ЛаГГи» показались из облаков во второй раз, отделение улепетывало со всех ног в спасительные заросли, под сень раскидистых дубов. Один из истребителей, как гончая, взявшая след, легко довернул в их сторону. Второй, закладывая широкий маневр, заходил на саму деревню. Ланге бежал, втыкаясь ногами в сухую, покрытую чуть пожелтевшей травой землю, и ему казалось, что земля эта самая липнет к нему, держит. Ему было страшно. Наверное, им всем, бегущим, было страшно, но его ужас просто захлестывал. Хотелось кричать, и возможно, он так и делал. Впоследствии, да и в сам момент бегства лейтенант вообще мало отдавал себе отчет в своих действиях. Просто бойцы мчались, и он вместе с ними, со всей возможной скоростью, неосознанно сбиваясь ближе друг к другу, забыв все рекомендации по налетам противника. Смерть подвывала сзади, ее приближение чувствовалось по забивающему уши реву, даже спиной, казалось, ощущалось приближение тяжелой машины, намеревающейся уничтожить их.
Пилоту «ЛаГГа» понадобилось всего лишь несколько секунд, чтобы поймать в прицел группу немцев. Еще доли секунды, чтобы выровнять машину, синхронизировать ее полет с движением мишени. Ну, и совсем уж мизерное количество времени нужно было, чтобы выпустить в бегущих пару PC и добавить, уже почти теряя цель, очередь из пушки.
Ланге повезло. Нешуточно повезло. Пилот в русском «гробу» сидел умелый и знающий свое дело. В любом ином случае вообще бы он вряд ли сунулся на штурмовку. Не дело это истребителей, даже в такой унифицированной машине. А этот вот зашел на цель.
Лейтенант, возможно, за счет своего спортивного прошлого, возможно, потому, что единственный был без винтовки и каски, почти возглавлял бегущих. Был в первой тройке. Ракетные же снаряды легли чуть позади последних, несколько подотставших бойцов. Хлопки разрывов, крики боли и, черт побери, прекрасно различимое чавканье осколков в живую плоть — все это придало такой импульс Ланге, что он метровыми прыжками вырвался вперед. Не оглядываясь, оставляя за спиной опадающих мертвых, воющих от боли раненых, буквально разорванных осколками снарядов и тяжелыми двухсантиметровыми пулями.
Над его головой пронесся силуэт машины, мгновенно скользнула по телу ее тень, и в следующую же секунду лейтенант буквально влетел в густые кусты, проламываясь сквозь них и не решаясь, вернее, даже не собираясь останавливаться.

День двадцать третий

«Милая моя Катэ…» — Ланге держал в руках ручку и тщательно вытирал капавшее перо. Внимательно, сосредоточенно, и вовсе не от того, что боялся наставить клякс. Просто впервые он не знал, как продолжить письмо, о чем написать, о чем рассказать. После вчерашнего случая не хотелось расписывать Катарине красоты природы, и говорить о скорой победе тоже было не с руки. Для Ланге, по сути, налет истребителей стал первым столкновением с врагом лицом к лицу. И нельзя было сказать, что Олаф выдержал его с честью.
Об этом следовало думать, и Ланге не собирался бежать от своих мыслей. Вчерашний налет стоил жизни двум солдатам, и еще четверо были достаточно тяжело ранены. Такая арифметика не привела бы в расстройство того, кто долго сражался на фронте, но для Ланге цифры были убийственны. Ведь он мог стать третьим или пятым в этом списке. Запросто. Будь менее расторопным, будь не столь отзывчивым на команду, будь немного менее везучим. И главное, основная проблема, с которой сталкивался Ланге в своих измышлениях, так это полная беспомощность перед лицом атакующей машины. Страшно, неимоверно страшно оказаться под ее прицелом, не имея возможности совершенно ничего ей противопоставить.
Да, возможно это придет с опытом. Так утверждал Вайзен, и Ланге склонен был ему верить. Самолет, танк, да любая машина, созданная для войны, управляется человеком, а значит, другой человек может победить. Имеет шансы. В конце концов, чем не пример панзергренадеры, стальные нервы которых позволяли им забираться на атакующие танки и взрывать их минами.
Наверняка сыграло свою роль и отсутствие зенитного прикрытия. Даже не в той степени, что не смогли дать отпор русским, а гораздо больше в качестве занозы в подсознании, где сидела мысль о собственной незащищенности. Ланге не был трусом. Немудрено испугаться истребителя. Но вот разобраться в том, что произошло, дабы после ничего подобного не повторилось, Олафу было необходимо.
Майор Вайзен, непосредственный командир, а еще больше друг и наставник, позволил себе легкий стук в дверь, прежде чем войти. И лишь спустя пару секунд дверь отворилась, майор, бросив короткий взгляд на занятого своим мучительным письмом лейтенанта, прошел в комнату. Неторопливо, избегая смотреть на своего соседа, демонстративно увлеченного, расстегнул китель, повесил на вешалку, водрузив ее на вбитый стену гвоздь. Платяной шкаф в занятой офицерами хате имелся, но запах пота, затхлости и крысиный дух столь сильно впитался в древнюю конструкцию, что собственные вещи Вайзен предпочитал хранить отдельно.
— Я вижу, вы озабочены, мой мальчик, — после некоторых колебаний все же произнес майор. Поправил рубашку, пальцами заправляя ее за ремень, и подошел к столу, за которым устроился лейтенант. Подвинул табурет, опустился на него, немного наклонился вперед, твердо облокотившись о столешницу. — Могу понять вас, и мне, когда я впервые столкнулся со смертью, пришлось не сладко. Это нужно пережить, Олаф. Воспринять как то, что уже произошло. Смириться.
Ланге легко откликнулся на добровольную помощь своего старого наставника. Наверное, ему бы не хватило духу просить об этом, и потому он был благодарен тому, что Вайзен сам предложил разговор. Лейтенант отложил ручку и, явно волнуясь, а оттого несколько горячечно откликнулся:
— Я понимаю, герр майор, я это прекрасно понимаю! И я готов погибнуть за Великую Германию, думаю, в этом вы ни капли не сомневаетесь! Но вчера… Понимаете, вчера мне было не просто страшно… — Ланге замялся, не зная как выразить обуревающие его чувства.
— Понимаю, — кивнул Вайзен, поднял ладонь и по-отечески крепко сжал, почти что стиснул плечо своего лейтенанта. — Крещение огнем, мой мальчик, ведь это не просто слова! Вам следует пройти через многое, чтобы сполна ощутить честь сражаться за Рейх. Вы, будто фройляйн, дали волю своим чувствам! Соберитесь, Олаф! Что за настроение? Вы думаете, Катарина и ваша добрая матушка хотели бы видеть в вас такого защитника?
Вайзен не поленился даже слегка встряхнуть Ланге за плечо. Нужно было срочно привести его в себя, а то в противном случае рефлексирующий мальчишка мог надумать себе бог знает что!
— Война — это потери, мой мальчик. Это кровь и боль. Такова сама суть войны, и железный, выкованный, обожженный в боях характер — итог ее! Мы — высшая раса не по праву рождения, Олаф, а по праву, достигнутому своей кровью и своими подвигами! Соберитесь, вы обязаны сражаться за Рейх, а не устраивать копания в душе. Вы живы и способны взять в руки оружие, и значит, вы опора и защита своей родины. Запомните на всю жизнь то, что произошло вчера, и никогда не позвольте повториться этому. Будьте всегда готовы отстаивать свою жизнь и свою честь!
Ланге кивнул, слегка оторопев от напора Вайзена. Он ожидал услышать несколько другое, искренние слова поддержки, объяснение его странного, мятежного состояния. А вместо этого майор выложил ему нечто не более ценное, чем пропаганда Геббельса. Эта мысль подтолкнула к другому, далеко не самому приятному открытию. Смотря в увлеченно горящие глаза Вайзена, Ланге четко осознал, что все меньше и меньше понимает своего старого наставника.

* * *

Мелкие капли разлитой в воздухе влажности оседали на пожелтевших листьях раскидистой смородины. Затянутое облаками небо не пропускало света луны, а резкие порывы ветра холодили продрогшее тело.
Илюхин поежился. Не дело это — китель да куртка сверху него. Греть-то что будет? Второй час сидит он на холодной, мокрой земле, и конца-края этому сидению не видно. Сержант потер ладони одну о другую, поднес их ко рту, складывая ковшиком, и задышал, пытаясь согреть.
Следует отдать должное, и другим не лучше. Мерзнут так же, и ждут терпеливо. Второй час ждут. Он прямо за дверью, а Жилов с Захаровым с левой стороны. Разведчики Терехова, решившие не рисковать, держат под прицелом окна дома. Штурмовать они не будут. Это капитан ясно сказал. Так что всей помощи от них — при плохом стечении обстоятельств поддержка огнем.
Этого следовало ожидать. Могли ведь и вовсе не согласиться, мол, надо вам, сами и разбирайтесь со своими друзьями-подельниками недавними. И не денешься никуда. Разбираться нужно было. Да так разбираться, чтобы все пятеро из спецгруппы, сохранившие верность, и оба немца гарантированно стали мертвыми. Дабы никто и никогда не мог ворошить прошлое Свиридова, Илюхина и Жилова с Захаровым.
Терехову нужна была рация. Именно средство связи немецкое должно было обеспечить лояльность советского капитана и его людей. Даже та смешная помощь, которую они предлагали — при случае пострелять, — имела свою цену. Впрочем, это устраивало и бывших бойцов РОА. Капитан обещал, что сразу после захвата свяжется с командованием и запросит безопасный коридор для их выхода.
Илюхин, вздрогнув, быстро вытер ладони о мокрую куртку. Взялся за рукоять ножа и потянул его из смазанных ножен. Беззвучно.
В противовес тому, засовы, на которые закрывалась входная дверь, заскрежетали громко. Со стуком вышел из пазов один, затем второй. Скрипнула на петлях дверь, раскрываясь… Илюхин, разогнувшись, уцепился за ручку и резко дернул ее на себя. Человек, появившийся на пороге, охнул, потеряв опору, и, подавшись вперед, повалился на сержанта. Илюхин поймал его, прижимая к груди, схватил за волосы левой рукой, вжимая лицом себе в плечо. А правой, с зажатым в ней ножом, заработал безжалостно, вбивая клинок между ребер предателя. Один раз, второй и третий. Не обращая внимания на слабые попытки оттолкнуть его или ударить.
Жилов и Захаров, торопясь, пробежали мимо. Кто-то впопыхах задел сержанта, чувствительно приложив его в спину. Илюхин, не желая останавливаться и для гарантии, ударил часового еще несколько раз. Сбоку и со спины. Вспарывая с каждым ударом и одежду и плоть и поворачивая нож, прежде чем его вытащить из раны. Дождался, пока хрипящий ему в одежду человек замолкнет и прекратит сопротивляться, обвиснет в руках. Аккуратно опустил тело на крыльцо.
Провел рукой по груди и посмотрел на ладонь. Не увидел, конечно, ничего в темноте. Мокрая, влажная кожа, а от дождя ли, от крови, не разобрать. Опомнившись, повернулся и махнул рукой, призывным жестом. Через несколько секунд от забора отделилась тень. Пригнувшись, короткой перебежкой Свиридов достиг крыльца. Переведя дух, лейтенант снял с плеча автомат и передал его Илюхину. Взглянул испытующе на своего сержанта и одобряюще хлопнул его по плечу.
В то же мгновение стекло на втором этаже особняка, немного левее крыльца, разлетелось от удара изнутри. Осколки еще не успели достигнуть земли, как темный проем окна осветился оранжевой вспышкой выстрелов. Пули загрохотали по перилам, по доскам ступеней, чавкнули в тело зарезанного предателя. Свиридов, мгновенно сориентировавшись, втолкнул Илюхина в дом, избегая обстрела. Похоже, сделать все чисто и безошибочно у них не получилось. Вторая очередь прошила тонкую крышу. Пули вонзились в доски настила, в том самом месте, где секунду назад стояли лейтенант с сержантом.

Диляров плотно прижал приклад автомата к плечу. ППС — не снайперское оружие. Точность стрельбы — далеко не самое главное его свойство. Однако особого снайперского искусства тут и не требовалось. Обстреливающий крыльцо высунулся из окна чуть ли не вполовину. Его было прекрасно видно на фоне светло-песчаной стены особняка. Дульные вспышки огня только облегчали прицеливание. Расстояние — метров тридцать, не больше.
Диляров вжал спусковой крючок, тут же отпуская его, и вновь. Короткие, по три-четыре патрона, очереди настигли увлеченного стрелка. Он вздрогнул, издал приглушенный всхлип и как-то нелепо задергался. Автомат, выпав из его рук, глухо шмякнулся о землю под окнами. Следом, буквально через мгновение, из окна вылетел небольшой, крутящийся предмет, мгновенно опознанный Диляровым:
— Граната! — в голос рявкнул он, растягиваясь за своим укрытием из штабеля колотых дров.
Разрывая тишину и ставя жирную точку в этапе благополучного течения операции, грохнул гранатный разрыв. Взвизгнув, осколки прошлись по саду, срубая ветви деревьев и кустарников.
Диляров считал про себя. Гранаты должны бросаться парами. Одна и за ней вторая, чтобы противник, почувствовав себя в безопасности, нарвался на второй подрыв. Остановившись на семи, лейтенант вынырнул из-за штабеля, беря под прицел злополучное окно. Слева прострекотал трофейный МР-38 Клыкова, разбивая пулями соседний проем. Кто-то еще открыл огонь, расщепляя оконную раму, разнося остатки стекол. Подавляющий огонь. Одна из составляющих штурма. Не тихой ночной операции, а полноценного штурма. Будто в добавление к этим мыслям, в доме хлопнул гранатный разрыв.

* * *

— Это авантюра, капитан, — Свиридов покачал головой. Помешал в кружке чайной ложкой, размешивая сахар в кофе, стараясь не смотреть на советского разведчика.
Он предпочитал устремить взгляд в сад, раскинувшийся на заднем дворе. Возможно, он был в какой-то мере и прав — освещенные ранними лучами солнца, еще не скинувшие листья яблони и вишни были чудо как хороши. Подрезанные, аккуратные, с подвязанными ветвями. Расчерченный дорожками, усыпанными песком, сад удивлял своей аккуратностью и красотой. Еще висели на ветвях небольшие, но сочные и красные «зимники» — подходи да бери. Не хотелось.
Вообще не хотелось ничего после ночной работы. Разве что вот так посидеть спозаранку, с кружкой чая, ну или кофе, если уж на любителя. Посмотреть на поднимающееся из-за горизонта в стылой дымке холодного утра солнце. Обсудить положение вещей.
— Нет ни плана, ни достаточных сил, капитан… — добавил Свиридов через несколько секунд. Вновь качнул головой, прижал большим пальцем ложку, оставшуюся в кружке, и сделал глоток.
— У меня есть приказ. И этого достаточно, — возразил все так же негромко, не решаясь спорить с соловьиной длинной трелью, доносящейся из недалекой рощи, Терехов. Он все понимал и убеждать никого не хотел. Тем более сейчас, когда все было решено.
— У нас просто нет выхода, — прозвучало не вопросом, а констатацией факта. Следует отдать должное, услышав цель всего предприятия, Свиридов не пал духом, не устроил истерики, а всего лишь пытался отговорить капитана. Причем делал это вяло, видимо, заранее обрекая свое предприятие на неудачу.
Терехов, принимая все эти внешние атрибуты, ни на секунду не расслаблялся. Да, отныне его и лейтенанта связывало нечто большее, чем призрачные обещания. Ночной бой не принес потерь ни советским разведчикам, ни бывшим бойцам РОА. Его вообще можно было бы посчитать удачным, если бы не одно «но» — взорванная вместе с немцами рация.
И если раньше для Терехова существовала теоретическая возможность связаться с командованием, попытаться выбить дополнительные силы, то теперь он вновь был у «разбитого корыта». И вариант с привлечением бойцов РОА к выполнению задания, поначалу скороспелый и шаткий, теперь оставался единственно верным.
Свиридов и его люди доказали сегодняшней ночью, что в бою смелы и отважны. Факт этот Терехов оценил, но от переоценки воздержался. Здесь, сейчас, каждый сам за себя, вот о чем следует думать и помнить в первую очередь.
— Выхода нет, — кивнул капитан, пригубил из кружки, и требовательно посмотрел на своего союзника. — Что можешь предложить?
Тот, встретив взгляд оппонента, слегка пожал плечами, демонстрируя полное незнание, и закусил некрасиво губу. И тут же, полностью опровергая якобы отсутствие своих мыслей, заговорил. Заговорил толково и обстоятельно, явно включаясь в процесс обсуждения.
— Место я знаю. Здесь недалеко. Если все, что мне известно, правда, то сюда, за Молочную, подойти никто не должен. Пока немцы стараются вас… — Он сбился, произнеся последнее слово, принужденно усмехнулся, взглянув на капитана, и продолжил. — Вас сдержать до линии Вотана. Судя по всему, им это не удастся, поэтому основным сосредоточением сил будет Молочная. Сюда точно никого не перебрасывали, более того, и народ угоняли на запад, и части тоже уводили туда. Так что в плане скрытности, наверное, нам везет. Про восточные батальоны тут знают, и мы, полагаю, можем подойти к этим твоим саперам. Вопрос, что дальше. Если это рота, то сам считай, не меньше ста пятидесяти бойцов. Что у вас самих с планом было?
— Нас было больше при проходе нейтралки… гораздо больше. Здесь должен был быть партизанский отряд, на этом строился расчет, — Терехов не видел нужды скрывать затею. Тем более она была на поверхности, прозрачна и, главное, сейчас недостижимо далека. Навредить раскрытие ушедшего в небытие плана уже никому не могло.
— Послушай, капитан, — внешне твердо, но внутренне колеблясь, начал Свиридов, — если ты хочешь шашки наголо и геройской гибели, то это не по нам. Я смотрю, у тебя вариантов особо нет. Похоже, наши пути-дорожки расходятся.
Лейтенант РОА замолчал, поглядывая на Терехова, ожидая его реакции. Капитан же тем временем, будто и не произошло ничего, мерно отхлебывал кофе, наблюдая, как золотятся осенние листья, окрашенные поднимающимся солнцем. И думал о том, что воюет с третьего дня войны. Что за это время прошел, прополз, бегом преодолел тысячи и тысячи километров родной земли. И усталость от сделанного рано или поздно должна была, просто обязана была его настичь. Так и хотелось сказать. Крикнуть тому, кто отвечает за все это — за моральные, физические силы, за сталь характера, за его бронзу, золото ну или что там еще? Мол, не сейчас, подожди, вот это последнее задание, ну вот надо его сделать, и все тут. Кровь из носу, а надо. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что подобная апатия до добра не доведет.
— Не мели чепухи, лейтенант, — Терехов даже не посмотрел в его сторону. — Мне нужен проводник. Местные будут помогать нам?
Свиридов, поразмыслив несколько секунд, кивнул. Он не был слабым, и диктата высших чинов не переносил. Ему даже несколько стыдно было за то, что его слова, с виду сказанные твердо, отметены в сторону одной фразой. Одним предложением. Вместе с тем это был стыд облегчения, иначе и не скажешь. Ему больше не хотелось бежать, скрываться от проблем, ломаться под напором обстоятельств, которые сильнее. Терехов давал ему шанс ощутить себя хозяином положения, пойти наперекор судьбе.
— Будут. Здесь сильны красные настроения. Что ты хочешь, капитан?
— Проводника. Мы должны пройти до позиций и провести разведку. Теряя время, мы ничего не добьемся. Поэтому нам просто-напросто нужно действовать. Еще мы должны оставить раненых в надежном месте. Это возможно?
Свиридов вновь кивнул:
— Конечно. Я же говорю, здесь партизан на партизане, все будет в лучшем виде. Капитан… — Он остро посмотрел на своего собеседника. — Что ты собираешься делать?
Терехов чуть ли не впервые за весь разговор обернулся к Свиридову. Коротко взглянул в глаза, вздохнул глубоко:
— Выполнить приказ.

* * *

Гораздо легче было бы связаться с командованием. Пусть бы они думали, что к чему и что делать дальше. Мысль соблазнительная, но, к сожалению, невыполнимая. Сложись иначе ночное столкновение, пожалуй, Развалов мог бы разобраться с немецкой рацией. Для такого дела и тренировали специально. Было бы в высшей степени здорово доложиться по инстанции, и, скорее всего, получить приказ на отход.
Однако рация, посеченная осколками, была мертва не меньше, чем оба офицера. А уж как хотелось переложить ответственность на другие плечи… с другими погонами.
Терехов отдавал себе отчет, что в большей степени это признаки усталости. И боролся с ней, но поделать ничего не мог. Пугало то, что он неоднократно уже видел на войне. Как сдавали нервы, и человек, умница, прекрасный и волевой командир, уже не мог адекватно оценивать обстановку. Совершенно не хотелось оказаться в этой ситуации.
Разумеется, сами подобные мысли были чреваты нервным срывом. Вот и не принимал это всерьез. Впрочем, Терехову в любом случае не с руки было заниматься самокопанием. Время, отпущенное на принятие решения, истекало чрезвычайно быстро. Да и решение это уже было утверждено. Оставалось лишь оформить его надлежаще, то есть сделать тот самый шаг, о смысле которого он недавно задумывался. В очередной раз взять ответственность на себя.
Проводниками для отряда должны были быть двое ребят и девчонка. Когда стало об этом известно, Терехов, не скрывая удивления, посмотрел на Свиридова. Тот, выдержав взгляд, пожал плечами, кратко пояснив:
— Связные у партизан, — качнул головой, морщась от неприятной темы, — были.
Не удовлетворившись сказанным, капитан перевел взгляд на ребят. Невысокого роста, худощавые, ну да, а какими им быть-то? Один со вздернутым, курносым носом, светловолосый, с яркими, бросающимися в глаза чертами лица. С полной нижней губой, большеголовый. Несмотря на рост свой, выглядел он крепким, боевитым. Возможно, впечатление такое рождалось из-за насупленных бровей, упрямо опущенной головы и взгляда исподлобья.
— Как тебя?
— Данила, — тут же отозвался мальчишка ломающимся баском. — Данила Маркин.
— Партизанил, Данила?
— Не, — покачал тот головой. — А вот сами-то вы як докажете, что оттуда? — стрельнул глазами на капитана.
Настороженный, правильно. Ведь и сам Терехов до сих пор до конца не верил Свиридову, к примеру. И правильно, что мальчишка не доверяет ни ему, ни самому капитану. Вот только Терехову было не то чтобы лень… скорее недосуг разбираться еще и с этим.
— Знаешь что, Данила… я не буду тебе ничего доказывать. Коли пришел сюда, сам пришел, никто тебя на аркане не тащил… Хочешь помогать — помогай, зачтется тебе. Ну а нет… ты парень, гляжу, взрослый, так что за выбор свой сам отвечаешь.
Резко вышло у Терехова, неожиданно резко. Будто на место кого ставил, хорошо не сорвался, не заорал, а ведь близок был к тому. И на кого… на мальчишку? Будто и не знал, каково под немцем живется, да не лизоблюдами, не скотами, а самыми что ни на есть борцами.
— Там зараз, на Лысой, немцы траншеи роют. У Данилки мать туда угнали. И зря вы так с ним, товарищи разведчики.
Терехов посмотрел на рассудительную девчонку, не по годам серьезную, чуть ли не с облегчением. Имени он ни ее, ни второго мальчугана так и не удосужился узнать. Смотрела она на капитана прямо, и смелого взгляда серых глаз не прятала:
— Брат у Данилки в партизанах был, загинул… Батьку в сорок первом призвали, да две сестрички у него в Германии. И отряду мы помогали, как могли, так что зря вы кажете про нас, будто мы помогать не хотим.
Молодец она, что уж тут. Не застыдила, конечно, а вот со стороны взглянуть на себя заставила. Сидит он, чуть ли не под дулом детей держит. Ладно бы шваль какую, мерзость полицейскую, а тут ведь дети. Свои. Те, ради кого и жил Терехов, за кого и готов был душить фашистскую сволочь, рвать на части. А они вон, стоят, руки по швам держат. Данилка и вовсе кулаки стиснул. Не бросится, куда уж там, да ведь не в том дело… совсем не в том. Не умел, наверное, Терехов смущаться, разучился. Не стукнуло ничего в душе от слов девчачьих, только дернул зло губой, повернулся, посмотрел на Свиридова, на рядом стоящего его бойца:
— Чайник поставь. Чаю сделай ребятам.
Тот, надо заметить, даже разрешения не стал спрашивать у своего непосредственного командира. Понимал, наверное, в отличие от Терехова, что с того разговор и надо было начинать. А не с допроса.
— Брат у него в партизанах был, — взял неожиданно слово Свиридов. — Когда операция прошла, отряд разгромили, и часть ушла, — речи раньше о том не было. Не решался лейтенант рассказывать. И уж, надо думать, тяжело ему далось решение говорить при ребятах.
Терехов перевел взгляд на лейтенанта. Чуть ли не с благодарностью посмотрел на Свиридова, чувствуя, как тот, беря на себя огонь объяснений, заглаживает тем самым резкость самого капитана. Смотрела на русского, одетого в немецкую форму с трехцветным шевроном на рукаве, и девчонка, и тот второй, оставшийся пока безымянным мальчишка. Один лишь Данила как стоял, так и остался стоять, не шелохнувшись, похожий на железный прут. Застывший, с опущенными в пол глазами и сжатыми кулаками.
— Их не брали, не берут сейчас партизан, — внешне был лейтенант спокоен.
Наверное, понимал, что не удастся скрыть произошедшее от капитана, откреститься от него. Не мог он этого не понимать. Знал капитан, чем бойцы восточных батальонов занимаются, какую победу Рейху они приносят. И, главное, как. Может, и было Свиридову неприятно от детских взглядов, вот только виду он не подавал.
— Данила, Иван и Настя связь держали, продукты — все, в общем, что могли. Тут много кто стоял, управа была, госпиталь. Здесь, скорее всего, и отступать будут. Мы-то как гарнизон. А они как подгадали… Две засады, одна за другой, подрывов несколько. В общем, пощипали. Тут выздоравливающие были, их собрали, нас, ну и жандармерия, взвод приезжал специальный.
Странное дело, говорил лейтенант, но исповедь Свиридова не трогала Терехова. Сотни раз он слышал подобное, и видел — десятки. И сейчас, в присутствии тех, кто непосредственно пострадал от событий, которые описывались в рассказе, капитан не был удивлен.
— Ну и полиция была. Пара местных. Они место указали, — лейтенант замялся, подбирая слова.
Хотя, на взгляд капитана, от подбора слов размер предательства не зависел. В нежелании рассказывать Свиридова упрекнуть было нельзя. Не хотел бы, смолчал просто. И оттого Терехов не торопил.
— Армейцы немецкие, они больше для виду. Не дураки, им ведь лечиться тут же, понимали. Нашим — гарнизоном стоять. В общем, сперва просто погнать хотели.
Терехов понимал все, как на самом простом и понятном рисунке. Зачастую так облавы и кончались, партизан просто выдавливали в другую область. На запасную базу.
— А у них там, похоже, инструктора были. Из ваших, наверное. Взяли в засаду немцев. Хорошо так взяли, троих наглухо, четверо тяжелых. Пулемет, мины, в общем, подготовились. Бой дали. Сам понимаешь, после этого какой расход. Они же в кольце были, их в принципе пустить хотели. А жандармы и армейцы эти плотно на хвост сели. Им не оторваться было, я так понимаю. В общем, они оставили. Восьмерых оставили, пятеро ушли. Как договорились, их наш второй взвод пропустил. Чисто, без стрельбы прошли. Потом взводный со своими сам в лес ушел. В общем, пятеро ушли, восемь остались, в лагере оборонялись. Положили их всех. И брата вот его тоже.
По тому, как слушали Свиридова дети, Терехов понимал, что и для них большая часть сказанного была сюрпризом. Жалел, что услышали, что достался этот рассказ их ушам? Ни в коем случае. Они ни при каких обстоятельствах не должны были забывать того, что произошло, и прощать.
— В полиции двое местных было. Как эта карусель завертелась, они хорошо в штаны дали. Им при таком раскладе бояться надо было любого куста, а мальцы эти… Ты не смотри, что малы совсем. Есть за ними дела. В общем, доложились нам, жандармы-то к тому времени уже уехали. Искать-то… что тут искать, понятное дело, нашли. Офицеры наши, ну ты понял, им недосуг было. Мол, сами разбирайтесь. А им что решать, ясное дело, в расход. Ну и повели. А мы же брали их, нам вроде как и отвечать. Мы, в общем, забрали ребят, а те, ублюдки, и рады. Ну как же, не самим грех на душу брать. Мы с сержантом и отвели… подальше.
Лейтенант замолчал.
Понятное дело, у Терехова не было возможности проверить на деле правдивость рассказа. Но и резона сомневаться особо не было. Да по большому счету неважно, пропускали они, не пропускали кого-то там. Вот этот мальчишка, лет тринадцати от роду, теперь без брата старшего, вот что важно. А жизнь каждого гражданина Союза Терехов ценил несоизмеримо выше жизни любого подонка и предателя. Терехов не собирался никого прощать и оправдывать. Все его мысли, все усилия были устремлены на достижение одной цели — выполнение своего задания. О сострадании же можно будет подумать позже.
Неловкое молчание, воцарившееся после слов Свиридова, прервал его сержант. Зашел в комнату с двумя кружками парящего, слабо заваренного чая, поставил их на стол. Рядом выложил большую стограммовую плитку бельгийского шоколада. Отошел в сторону, встав рядом со своим командиром, скрестил руки на груди, прислонился спиной к стене.
— Ешьте, — кивнул Терехов.
Иван, было рванувшись к угощению, взглянув на неподвижно стоящего Данила, замялся и с места не тронулся. Данька же, угрюмо опустив глаза, ничего не ответил, ни единым жестом не проявил своих эмоций. Настя, окинув мальчишек не по возрасту зрелым, умным взглядом, подошла к столу, шурша оберткой, справедливо поделила шоколад. Терехов, отметив это, бросил своему сержанту:
— Побудка скоро. Займись горячим, и на ребят тоже.
Девочка, глазастая такая, уже сейчас взрослая, несмотря на возраст свой и внешний вид. Вроде бы и нескладная, как положено, с ручкам тонкими, пожалуй что Терехов пальцами своими легко мог запястье ее охватить, да и место бы осталось. Если присмотреться, видно, что ушки торчат: подрастет — стесняться начнет. А все же взрослая. И не пойми почему так: то ли потому что смотрит в глаза, и не стесняется, и доверия нет в глазах, и страха нет, а нечто иное. Готовность ко всему, к любому повороту событий. Вот случись что угодно, и не удивится она.
Терехов хмыкнул мыслям своим. Вот уж не ожидал, что будет занимать его нечто подобное.
— Много немцев на Лысой? Сколько наших там?
— Рота, — неожиданно глянул с вызовом Данила, — рота там немецкая. Саперы. А наших со всех окрестностей согнали. Деревня вон пустая вся, почитай. Человек шестьдесят, не меньше!
Капитан на эти слова только кивнул удовлетворенно. Так оно и должно быть. Приятно хоть в таком виде, но получить подтверждение первоначальным выкладкам, которые были даны еще в штабе.
— А никаких новых частей не подходило к ним? Как они население используют? Отпускают? Кто кормит?
Данила, честно обдумав несколько секунд ответ, просветил:
— Новых не было никого, это точно. Население известно как — роют окопы, траншеи. Кормят… не кормят они никого, что, не знаете, что ли? Из деревни раз в два дня возим, что насобираем, вот и все. А так они там все время. На ночь загоняют, запирают. С утра выпускают. Раньше бы по домам давали разойтись, а сейчас понимают, гады, что время-то их прошло, никто к ним добровольно не пойдет.
Последнее утверждение было спорным, с точки зрения Терехова. Хотя, казалось бы, вот он, пример, перед глазами стоит, в форме немецкой, с трехцветным шевроном на плече. Однако знал капитан и о том, сколько отходит с немцами. Вроде бы ясно уже стало, что к чему, и победа чья, а вот ты ж погляди.
В то же время в голове у Терехова из кусочков, из обрывков мыслей, из пояснений мальца стало формироваться нечто, вполне способное называться планом. Пусть не блестящим, пусть не продуманным, и авантюрным, но, тем не менее, это была уже почти готовая модель действий.

* * *

Лес, желто-зеленый, с крапинами бордовых кленовых листьев, кое-где уже осыпался. Прикрывал свежей, еще не ломкой листвой овражки и редкие буреломы. Идти было легко. Немало этому способствовал и Данька, похоже, знавший все окрестности вдоль и поперек. Вел он их ходко, по знакомой, видимой тропке. Сам шел впереди, вроде авангарда, легко, почти неслышно. Следом, отставая на двадцать пять — тридцать шагов, шло натуральное охранение — Диляров и Клыков. Ну а уж сама группа, понятное дело, отставала.
Лес этот, с полупрозрачными осинами, с березами да кленами, с ветреной липой, укрытием бы стал ненадежным. Данька обещал вывести в место неприметное, непросматриваемое. Однако же и Терехов по давней своей привычке сомневался. Потому и шли впереди Диляров и Клыков, дабы место этого самого выхода проверить лично. Подойдут, разместятся и проведут наблюдение. По расчетам выходило, что вблизи Лысой окажутся они не позднее двух-трех часов дня. До темноты у них будет вдоволь времени. И осмотреться, и выбрать цели, и позиции рассмотреть, и вычислить охранение. Да и карты укреплений отметить. В общем, полноценно приготовиться.
Терехов подбил в уме примерный план действий, и словно бы ощутил, как тревога последнего дня отпускает, как оттаивает сердце. У него был маршрут, у него были в наличии силы, достаточные для завершения операции. Свиридова он в деле с его бойцами видел. Имел, так сказать, честь. Пусть и не диверсанты они, не разведчики, однако свою роль исполнят. Все, что требовалось от них, выполнить прикрытие, а при случае и сдерживание противника. Саму же акцию Терехов планировал осуществить силами своих подчиненных. Саперы немецкие — солдаты хорошие, этого не отнять. Не гренадеры, конечно, но и не сброд какой-нибудь румынский или венгерский. Однако пройти сквозь них и взять офицера было просто необходимо. Это ясно было капитану как день. А все остальное, все сопутствующие факторы являлись лишь средством достижения этой цели, либо препятствиями на пути к ней. Так что будь здесь хоть ребята Крюгера, хоть Ламмердинга, это бы повлияло каким-то образом на план, но не более того.
Лысая, полностью оправдывая свое название, радовала взор лишь редким подлеском да сверкающей зеленью трав. Вышли они, спасибо Даньке, действительно хорошо. Наискось просматривались немецкие позиции, а уж длинное поле с неглубокими овражками, ровное как стол, и вовсе было как на ладони. Лес, выступив языком, постепенно сходил на нет, теряясь в бугорках и холмиках, перерождаясь в редкие кустики оврагов и зеленую, спускающуюся к близкой болотистой Молочной, степь. Лысая действительно была господствующей. И высотой ее можно было назвать в полном смысле этого слова. Бугристая степь вдруг взрезалась с одной стороны оврагом, все глубже и глубже уходившим в землю, разрезающим ее чуть ли не до самых недр. Овраг этот, все прирастая длиной и шириной, тянулся до самого берега. Тут же, рядом с ним, из самой земли вырастал длинный, обращенный к ним обрывистой, да еще и срытой стороной, не меньше десяти метров высотой, холм. Длинно и полого, словно какой мыс, обрамленный с правой стороны оврагом, холм этот также тянулся к реке. Не оценить сие творение природы было просто невозможно. Не использовать его в оборонительных целях — тем более. Холм господствовал над территорией безраздельно. Мимо него шла дорога, которая упиралась в мост, до сих пор не разобранный, с видневшимися по обеим сторонам часовыми. Позиция эта, на возвышенности, с отступающими от холма не меньше чем на полкилометра лесами, будет для наступающих крепким орешком. А уж если смотреть хорошенько, да во все глаза, Терехов мог голову прозакладывать, что кровушки русской эта Лысая попьет изрядно. Блиндированные, в несколько накатов доты, вырытые под бетонные колпаки квадраты, изрытая целой сетью, да еще и с противоартиллерийскими щелями вершина холма. При желании и смекалке здесь можно было бы разместить батальон, и он бы легко сдержал наступление полка. А если учесть еще и небольшую ширину Молочной, да дальнобойную артиллерию, да корректировщиков… и невидимые отсюда, но стопроцентно существующие позиции минометчиков.
Терехов не завидовал наступающим. И вместе с тем деловито и внимательно, прислушиваясь к уточнениям своих бойцов, набрасывал план укреплений. Пригодится. Вот именно это и поможет сэкономить несколько сотен жизней бойцов.

* * *

«Смогу ли я когда-нибудь гордиться совершенным? Этот вопрос я задавал себе неоднократно, но до сих пор не нашел на него ответа.
Я могу спокойно спать, и меня не мучают кошмары. Я сознаю, что это именно я виноват в расстреле, это я отдавал приказ и следил за его исполнением. И посему я отдаю отчет себе в том, что и ответственность полностью лежит на мне. Я не хочу уходить от нее, не хочу прятаться и утверждать, что я был кем-то или чем-то вынужден скомандовать открыть огонь. Нет, не было никаких таких обстоятельств. И никто не отдавал мне приказа. Это полностью моя инициатива.
Были ли они партизанами? Этот вопрос менее всего волновал меня тогда. И сейчас он также неважен. Достаточно того, что они были врагами. Неоспоримо, что враги бывают разными. Но мы здесь, сейчас, столкнулись с теми, кто действительно угрожает самым основам, самому существованию нашей нации.
Я не верю в слепую и примитивную пропаганду. Каждое слово, которое я произношу, отражает мои личные убеждения. Я уверен в том, что говорю.
Пресловутое „жизненное пространство“ — отнюдь не единственная причина. Весь уклад жизни, поразительная приспособляемость русских, умение выживать в любых условиях и непоколебимая вера в коммунизм — вот то, что делает нас смертельными врагами. Нельзя сравнивать русских с французами и англичанами. Даже с поляками никакого сравнения быть не может. Долгие годы сосуществования помогли нашим восточным соседям проникнуться германской культурой, перенять что-то из нее и добавить в свой национальный характер.
Русские же поступили иначе. Столетиями питаясь истинно немецким духом, призвав на трон собственной волей представителей высшей нации, однажды они совершили предательство. Бунтом пьяного быдла растоптали все завоевания, все достижения своих императоров и царей, пустив к власти жидовствующую мерзость.
Что толку скрывать, каждый из нас в ту пору, двадцать лет назад, думал, что агония России будет скоротечна. Кроме того, времени обращать внимание на вакханалию еврейства на востоке у нас не было. Собственные проблемы требовали немедленного решения. Следовало сосредоточиться на поднимающем голову немецком коммунизме, на псевдорабочем движении. Когда мы справились, когда окончательно качнули чашу весов в свою пользу, пожалуй, мы единственные понимали, насколько опасны последователи Маркса. Мы сами сражались с этой чумой, мы выжили в кровавой и совершенно беспринципной борьбе. Каково же было наше удивление, когда, посмотрев на карту Европы, мы обнаружили, что большевистская Россия вполне жива и даже здравствует!
Бессмысленность жертв, вот что страшно. Все, принесенное нами на алтарь победы — наши свободы, наше самоотречение, и наши жизни, — могли стать хрупким замком из песка, обреченным на уничтожение приливом большевизма. Словно язвы тяжелой болезни, очаги коммунизма тут и там вспыхивали на теле Европы. Что оставалось делать нам? Смотреть и безропотно сходить в уготованную нам могилу?
Мы нанесли удар, как того и требовала логика событий. У нас не было выбора — будущее своего народа или химера псевдогосударственного образования.
Казалось, наши расчеты верны и безупречны. Ведь, в самом деле, кто мог предположить, что русские довольны создавшимся положением вещей? Рабским трудом день изо дня, геноцидом, расстрелами и кровавым пиром еврейства, свившего гнездо в их Кремле. Нам казалось, что достаточно одного толчка, чтобы колосс рухнул, явив всему миру свое насквозь прогнившее нутро. Это была бы победа. Мало того, победа в чисто стратегическом, тактическом плане, но и победа в умах. Коммунизм как тупик развития общества, а вместе с тем мы могли сдать в утиль любые идеи свободы равенства и братства, классовой солидарности, и тому подобной чепухи.
Сейчас, на исходе второго года войны, я могу твердо сказать — мы ошибались. Я не снимаю вины с себя, но нужно четко осознавать, что не я принимал ранее решения, меня не было на Восточном фронте. Я служил своей стране на том месте, на котором Рейх счел меня необходимым. Если бы… Ах, если бы…
Национал-социализм тверд в своих устремлениях. Мы, немцы, имеем право брать то, что сочтем необходимым. И это наше право в немалой степени проистекает из нашей способности защитить и приумножить завоеванное. Мы не собираемся подстраиваться под другие нации, и мы не обязаны щадить то, что называется национальным характером и колоритом. Все иные народы, кроме немецкого, интересуют нас лишь в той степени, в какой они способны служить немцам. Выживут ли они при этом? Безусловно да, если воспримут как доминанту нашу культуру. Если поймут, что цели немецкого народа превыше всего, и займут свою нишу в той мировой структуре, которую мы формируем.
Наша же ошибка заключалась в том, что мы со своей меркой подходили к русским. Я могу утверждать, что мы никогда и ни при каких обстоятельствах не сможем сосуществовать с этим народом. Мало того, будучи не готовыми к тому формату войны, которую мы должны были вести, ныне мы пожинаем плоды нашей недальновидности. Мы уже потеряли миллионы, заигрывая и либеральничая с русскими. Если мы не поймем сейчас, сию же минуту, что нам нужно стать другими, измениться, азиатские орды в следующем году войдут в Рейх.
Нам нужно стать сильнее. Возвыситься, воспарить над собственными стереотипами и от слов перейти к делу. Не только лишь в газетных статьях и радиопередачах проводить четкую разграничительную линию между человеком и русским, а явно прочертить ее в действительности. Лишь уничтожив большую часть этого народа, уничтожив физически, аннигилировав его память и культуру, мы сможем решить задачу выживания, стоящую перед нами, немцами.
Как только мы все поймем, что русский — любой, от мала до велика, женщины и старики, все без исключения, — преступники, лишь тогда мы сумеем в полном объеме осознать угрозу, нависшую над нами.
Большевистские орды рвутся на Запад. И когда они переступят границу цивилизованного мира, нас уже ничто не спасет. Все те, к кому мы проявили здесь милосердие, кого поили и кормили, кому предоставляли труд, зарплату, кому гарантировали свободу, — все они в единый миг присоединятся к этой стае.
Мы говорим о жестокости и допустимости жертв. Мы говорим о преступлениях и забываем, что, когда на кону стоит наша семья, наша нация, не может быть и речи о пощаде по отношению к кому бы то ни было другому. Нам пора твердо сказать „стоп“. Пора уничтожать не только солдат врага, но и так называемых мирных жителей, которых следует рассматривать как резерв вооруженных сил противника.
Мы на стыке, на острие столкновения цивилизаций. Мы не имеем права потерпеть поражения в войне, ибо речь идет о нашем будущем.
Смогу ли я гордиться совершенным?..
Я сознательно отдавал приказ о расстреле. И я ставил задачу командирам взводов, я лично доводил ее до них. Я сам разговаривал с командирами рот, которые вызывали добровольцев. И ни один из них не остановил меня, ни один из них не перечил. Шале, Анг, Мирал — мои лейтенанты, прошедшие вместе со мной и батальоном тяжелую и страшную дорогу отступления, они поняли меня.
Только так, ступив на новую ступень борьбы, мы сохраняем шансы на победу.
Я пишу эти строки спустя неделю. И прошедшее время лишь убедило меня в моей правоте. Я не арестован и не нахожусь под следствием, хотя доложился о расстреле через день. Мой батальон направлен на переформирование, а я временно назначен исполняющим обязанности командира другой части. Все.
Эта единственная реакция моего непосредственного командования убеждает меня в одном — я прав».

— Мой мальчик, вы согласны? — Голос Вайзена будто предлагал принести свои извинения.
А за что? Эта тетрадь была оставлена на столе намеренно. Майору прекрасно было известно о том, что лейтенант половину ночи проводит именно здесь, за чтением книг и написанием писем, часть из которых он уже давно и привычно не отправляет. Тетрадь была проложена закладкой на том месте, с которого полагалось прочитать.
Ланге, аккуратно закрыв ее, отодвинул на край стола. Крепко зажмурившись, с силой потер лицо — ему казалось, что в процессе чтения он чем-то замарался.
— С чем согласен, господин майор? — Лейтенант, обернувшись, посмотрел на своего командира.
— Те мысли, что я высказываю. Те знаковые события, которым я придаю значение. Все то, что вы далеко не случайно прочитали. Ведь это ваше мировоззрение, это ваша позиция, юноша. Это мироощущение вашего поколения!
Ланге, не контролируя себя, сморщился. Вероятно, Вайзену хотелось видеть иную реакцию, он даже взял паузу, которую вполне можно было считать театральной. И пауза эта затягивалась.
Лейтенант смотрел на майора с выражением разочарования на лице. В полной мере его обуревало недоумение и некоторая даже брезгливость. То, что прочитал Ланге, мало чем отличалось от образчиков пропаганды, которую он сам вынужден был читать и доводить до солдат. Однако подобные суррогатные мысли, подтвержденные всего лишь словами о расовом превосходстве, как казалось лейтенанту, принадлежали совсем другим людям. Не таким, как давний его знакомый, и более того учитель Вайзен. Ланге четко разделял себя, свое окружение, людей, которым он доверял, и ту серую массу, которой необходим был образ врага, которую нужно было отвлечь, направить на созидание большой и общей цели вместо деструкции собственного общества. И странно было сейчас сознавать, что тот, кого действительно почитал лейтенант, с кем советовался при принятии ответственных решений, кому доверял свои мысли, всего лишь слепой подражатель общей и официальной пропаганды.
— То о чем вы пишете, герр майор… Не имеет ничего общего с войной, — качнул головой Ланге.
Минутная растерянность Вайзена, совершенно не ожидавшего подобного ответа, тут же сменилась интересом. Живым, слегка пренебрежительным, с нотками яда в голосе.
— Вот как? Почему же, юноша? С чем вы не согласны?
— Если идет война, есть и противник. Плох он или хорош, он достоин тебя в том случае, если ты с ним сражаешься. И целью войны является победа. Если же целью, как утверждаете вы, состоит полное уничтожение противника, то и мы сами, герр майор, ничем не лучше его. Война имеет какие-то хотя бы элементарные правила. Убивая, мы должны ожидать убийства в ответ. Уничтожая народ, чего мы хотим добиться?
Вайзен, хмурясь, выслушивал неподготовленные возражения своего лейтенанта. И если поначалу он откровенно демонстрировал пренебрежение, то с каждым словом Ланге все больший и больший интерес просыпался в майоре. И едва лишь молодой человек сумбурно закончил, Вайзен кивнул:
— Именно! Именно, мой мальчик! Вы четко уловили, это не война! Это — уничтожение. Нельзя подходить к происходящему с общечеловеческой точки зрения. Мы не сражаемся, мы уничтожаем болезнь, если хотите, метастазы тяжелейшего заболевания, угрожающего всей Европе. Мне приятно, не скрою, очень приятно, что вы это понимаете.
Ланге, моргнув от неожиданности, с трудом сумел прийти в себя от столь нелепой интерпретации его слов. Раскрыл губы, приготовившись возразить в ответ, но слова замерли на языке. О чем сказать? О чем сказать человеку, который слышит лишь себя?
Соглашаясь с собственными мыслями, Ланге покачал головой. Поднялся со стула, аккуратно придвигая его к столу. Будто бы пытаясь этими действиями показать, что разговор окончен. При этом лейтенант старался не смотреть на майора, старался не допустить даже взгляда в его сторону. Коротко посмотрел на стол, приведенный в порядок, на убранные книги, злосчастную тетрадь.
Развернулся, направляясь к своей постели, и не выдержал. Резко обернулся, глядя на стоящего изваянием Вайзена:
— Хорошо. Пусть они не люди. А что скажет Бог на это? Вы с Ним советовались, когда его творения вычеркивали из списка тех, кто достоин милосердия?
Ланге чувствовал, что говорит лишнее. Но остановиться не мог. Слова Вайзена звучали противоестественно. И хотя сам лейтенант был молод и даже толком не имел собственного мнения по данному вопросу, он был уверен на сто процентов, что майор не прав.
— Бог согласен со мной. Иначе бы меня поразила молния или у меня разорвалось бы сердце. Мало того, в противном случае, считая, что правда не на моей стороне, Господь бы просто не допустил того, что свершилось. Согласны, юноша?
Ланге поджал губы. Риторика, сплошная риторика… Убедить человека, давшего приказ на расстрел мирных жителей, в том, что он совершил преступление? Разве возможно такое в принципе…
— И даже если сейчас Господь найдет вину за мной, я готов платить. Если высшая справедливость существует, так я не стану противиться ей, — Вайзен, чувствуя свою победу, не скрывал торжества.
Ланге, твердо сжав зубы и играя желваками, молча смотрел на майора. Лейтенант понимал, что зря ввязался в спор и, закрыв рот, не желал больше его раскрывать. Любой аргумент, любой довод Вайзен обратит себе в пользу. Что толку от спора, который не послужит разрешению противоречий, а лишь углубит их! Вот если бы сейчас и в самом деле явились ангелы… Ланге скривил губы в саркастической усмешке и перевел взгляд на дверь.

День двадцать четвертый

Вместо ангела в помещение блиндажа, чуть пригнувшись, шагнул человек в скрадывающем фигуру одеянии. В пятнистом, камуфляжной расцветки, комбинезоне. Мгновенно оценив положение застывшего в горделивой позе со сложенными на груди руками майора, и растерянного Ланге, человек за какую-то секунду оказался рядом с лейтенантом.
— Ни звука, оба!
Одновременно с горячим дыханием в упор Ланге ощутил холодный ствол пистолета, упершегося ему в правую скулу. И в разы страшнее ощущения пистолета был взгляд человека. Пустой, с холодным, отстраненным интересом, он будто бы заглядывал внутрь Ланге, в саму его душу.
— Имя, фамилия, звание. Отвечай очень тихо.
— Олаф Ланге, лейтенант.
Человек кивнул, и тут же задал новый вопрос:
— Это кто?
— Эрих Вайзен, майор, мой командир.
Ланге мог поклясться, что, когда он произнес имя, в глазах человека, держащего пистолет у его лица, промелькнуло облегчение. Они будто бы утратили свою пустоту на мгновение, сменившуюся довольной уверенностью.
— Сколько его знаешь? Откуда он родом?
— Мы знакомы давно. Он был моим преподавателем в университете. Лет… лет десять, наверное. Да, десять лет. Родом из Дрездена. Преподавал в Маасдаме, где я и учился.
Человек замолчал на некоторое время. Несколько секунд он явно обдумывал сказанное и, будто приняв какое-то решение, слегка повернул голову, бросая в сторону приказание, которое Ланге не понял. Зато лейтенант в буквальном смысле вздрогнул в руках державшего его мужчины. Потому что приказание было отдано на русском:
— Цвет глаз, рост?
Лейтенант, испуганно скосив глаза, в секунду покрылся холодным потом. Только сейчас к нему пришло осознание того, что вопросы, на которые он отвечал исправно несколько секунд назад, были заданы на не совсем чистом и правильном немецком.
Их сравнительно небольшая комната в блиндаже, рассчитанная на комфортное проживание вдвоем, вместила, помимо них самих, сразу четырех одетых в комбинезоны диверсантов. Один, прихватив сзади за шею майора, удерживал его, заставляя приподниматься на цыпочки, второй сноровисто и быстро вязал руки Вайзена. Этот самый второй, остановившись на секунду и придерживая запястья майора, заглянул ему в лицо.
— Глаза серые. Рост в норме. Он.
— Документы. Личные и по фортификации. Покажи, где? — Снова обратил свое внимание на Ланге русский. Понуждая к более быстрому ответу, несильно ткнул пистолетом в щеку.
— На столе, в портфеле. Папка на столе, тоже. Папка с документами, личные документы в портфеле. И тетрадь. Тетрадь на столе.
Что его толкнуло сказать про дневник майора, Ланге ответить не мог. Отчего-то это казалось правильным. Лейтенанту было ясно, зачем пришли русские, и они имели полное право знать то, что их интересовало. Господь, судя по всему, признал Вайзена виновным.
— Не трогайте мальчика, — полузадушенно прошипел майор, — я — майор Вайзен, я вам нужен. Свяжите лейтенанта и оставьте до утра. Он ни в чем не виноват, уверяю вас. Я все расскажу, что вам нужно.
Ланге, совершенно не ожидавший этих слов, удивленно посмотрел на майора, которого все так же удерживали за горло. Реакция русских на это откровение, впрочем, была донельзя рациональной. Никто не ответил Вайзену, вместо того ему просто забили в рот заранее подготовленный кляп и зафиксировали его повязкой.
Мужчина, державший пистолет, вдруг сделал шаг назад, мягко убирая оружие в карман. Встретился глазами с по-прежнему удивленным Ланге, который свел на переносице брови в недоумении и едва заметно качнул головой.
В ту же секунду рот лейтенанта закрыла чья-то ладонь, кто-то сильно и резко прижался к его спине, и острая, раздирающая нутро боль пронзила тело. Ланге рванулся, однако выбраться из смертельных объятий ему было не суждено. Разведчик, взявший лейтенанта в захват, еще дважды ударил в спину, пробивая печень и сердце, дождался, пока немец прекратит сопротивляться, и аккуратно сел на корточки, опуская на пол подергивающееся в агонии тело. Деловито вытер нож о форму убитого, убрал его в ножны и легко поднялся на ноги. Взглянул совершенно серьезно на майора, лицо которого исказилось от ужаса, и холодно заметил на ломаном немецком:
— Вы все виноваты.

* * *

Терехов, методично просматривая бумаги на столе, часть складывал перед собой, часть безо всякой жалости отбрасывал в сторону. Не исключено, что при оценке полезности тех или иных документов Терехов ошибался. Все же сложно сделать заключение на основе страницы, которую наскоро пробежал глазами. Безусловно, были бы полезны абсолютно все данные, но, к сожалению, унести с собой разведчики способны были лишь малую часть.
Закончив с сортировкой за несколько минут, капитан кивнул на сложенные бумаги Дилярову, а сам обратился к немецкому офицеру, за которым присматривал Клыков. Приблизился, посмотрел, пожалуй что, впервые, близко и безотрывно. Помимо собственного желания вспоминая ориентировку, которую сам же и зачитывал своим бойцам три часа назад.
Сорок — сорок пять лет. Верно. Возраст лучше всего определять по морщинам, по линии век, линии подбородка. Среднего телосложения. Серые глаза, высокий лоб, надбровные дуги высокие, скулы средние, нижняя челюсть выступает. Нос прямой, без горбинки, острый. Словно кирпичики, ложились приметы в основание достоверного опознания.
Вот только не говорил никто, что в серых глазах будет плескаться страх. До того явный, что он затопит зрачки, превратив их в черные колодцы. И для того, чтобы увидеть цвет радужной оболочки, придется в упор светить фонариком в глаза.
И уж, конечно, никто не упоминал, что над верхней губой, тонкой, узкой, выступят крупные капли пота. Что пот также покроет высокий лоб, играя предательскими солеными отблесками в свете фонаря.
И про вонючий запах страха, кислый, резкий, тоже никто не обмолвился.
— Мне нужно доставить тебя. За линию фронта, к нашим. Пойдешь и будешь вести себя тихо. Выбора у тебя нет. Понял?
Вайзен, несомненно, понимал все, что ему говорят. Некоторое время он помедлил с ответом и наконец утвердительно кивнул.
— Готовы, — доложился Диляров, уложив все отобранное капитаном в мешок и закинув его за плечи.

* * *

Развалов, на правах наименее пострадавшего, иногда, не часто, конечно, но выглядывал на улицу. Эти короткие мероприятия и разведкой-то не назовешь. Так, для успокоения разве. В эту самую, то ли охотничью заимку, то ли, что скорее, летнюю времянку, их привела Настя. Не так уж и далеко от деревни, но и не близко. Правда, вообще при редкости местных лесов говорить о какой-либо маскировке было смешно. Однако же и оставаться в деревне с вырезанным отрядом предателей, ожидая каждую минуту или немецкие отступающие части или, наоборот, подходящие резервы, было совсем не с руки. Так что, с какой стороны к этому делу ни подойди, времянка попалась на пути не зря. Разведчики и примкнувшие к ним солдаты Свиридова донесли раненых, установили небольшую чугунную печку и потратили некоторое время на обустройство. Устроили своих боевых товарищей, протопили печь, нарубили дров. Немного, разве что на день-два. На большее и не рассчитывали, отряд в любом случае должен был обернуться до следующего утра.
Оставалось лишь ждать.

* * *

Утром, в тумане рассветной мглы, в Мироново пришла колонна. Традиционный бронетранспортер впереди и две машины пехоты. Немцы подбрасывали резервы, все, что могли, стремясь остановить рвущиеся к Днепру и Молочной советские части. Цепочка все еще обороняющихся в немецкой терминологии «фестунгов» — укрепленных населенных пунктов — была как нельзя более кстати для этой затеи. Там, где можно было держать оборону, немцы ее не бросали. Прорыв обороны на Миусе и Донбасская операция на окружение, проведенная фронтами Толбухина и Малиновского, заставляла немцев лихорадочно изыскивать резервы. Расходящиеся удары по Днепру и Молочной грозили не только выходом советских войск на оперативный простор, но и потерей Крыма. В этих условиях немцам приходилось расформировывать тыловые части — библиотекарей, поваров, хозобслугу, парикмахеров, музыкантов — и бросать их на фронт.
Дерзость убийства, уничтожение гарнизона, какой бы численности он ни был, не позволяли оставить произошедшее без реакции. Несчастливым для разведчиков стало и то обстоятельство, что четких инструкций о населенном пункте группа резерва не имела. Мироново было конечной точкой, в которой надлежало остановиться и ждать указаний. Времени, сил и желаний на карательную операцию не было. Однако реакция, хоть какая-то, должна была быть проявлена. И в четверть восьмого на площади перед комендатурой, бывшим сельсоветом, были выстроены все наличествующие жители деревни. Старики, старухи и дети, числом всего в двадцать восемь человек.
Майор, сухопарый, подтянутый, в выгоревшей, но не сменянной еще гимнастерке, человеком был боевым, обстрелянным и в обращении с русскими твердо знал одно правило — недочеловеки лучше всего понимают язык силы. И оттого, скользя скучающим взглядом по переминающейся, молчаливой толпе, он не испытывал ни жалости, ни каких-либо иных эмоций. За два с половиной года он сполна узнал этот народ. И знаний этих было вполне достаточно, чтобы вывести озвученный выше постулат.
— Если никто не пояснит, кто убил гарнизон, пятеро из вас будут расстреляны. — Переводчик, человек с забытым советским прошлым и мутным, беспросветным настоящим, человек в немецкой форме, но не удостоенный даже марионеточных нашивок РОА, был безапелляционно требователен. Ровно в той же мере сколь жесток, он был безнадежно пуст внутри. Взгляд его поражал своей вселенской усталостью.
После заявления не наступила тишина. Тарахтел разворачивающийся грузовик, звенели лопатами солдаты, окапывающиеся на восточной окраине. Буквально полчаса назад пришел приказ оборонять Мироново, сформировать укрепления и принять в состав отступающие части. В свете такой трактовки событий любая партизанская активность была майору не нужна.

* * *

Утром, в семь часов, Яковенко перестал дышать. Посеченное осколками его тело устало сопротивляться смерти. Отошел Андрей тихо, безмолвно. И Настя, заподозрив неладное, подскочила к нему. Провела по лбу, покрытому холодной испариной, кончиками пальцев и обернулась к Развалову, сидевшему на лавке:
— Все. Он умер… кажется.
Игорь без лишних слов поднялся со своего места, скрывая собственную боль сжатыми крепко зубами и напряженными скулами. Коснулся пальцами шеи Яковенко, обхватывая ее немного выше кадыка, ища безрезультатно пульс и одновременно прощаясь со своим боевым товарищем. Смотрел в бледное, спокойное лицо и думал, что древняя истина о том, что смерть забирает лучших, не совсем верна. Смерть забирает всех… но кого-то не вовремя.
А через два часа, когда подавленная Настя не отходила от второго раненого ни на шаг, сидела, ежеминутно трогала лоб и искала пульс, в домик вбежал Иван. Рванул дверь так, что Развалов едва не выстрелил сразу же, на звук. Мальчишка, даже не взглянув, не испугавшись, застыл на месте, согнувшись, упер руки в колени, стараясь шумно отдышаться.
— Там…. идут… — честно старался он пояснить, но дыхания категорически не хватало.
— Подыши, а потом скажешь, — переглянулся Развалов с Настей, уже предполагая, что принесенная весть его не обрадует.
Весь рассказ Ивана разведчик выслушал с каменным лицом. Ни следа эмоций не проступило на нем. Единственное, что ему было важно, он уточнил практически сразу. И ответ получил категоричный, абсолютно полный и обоснованный. Те призрачные шансы, что он имел, рассказ Ивана о появлении немцев перекрывал напрочь. И вот тогда Развалов понял, что от судьбы действительно не уйдешь. Раз уж пошли такие дела, раз уж приходится прогибаться под обстоятельства, то, наверное, нужно встретить их с честью. Достойно.
— Бери куртку. Без разговоров, бери, и все! — Игорь сунул в руки девушке верхнюю часть костюма Яковенко. Ивану отдал свою куртку, резко и решительно, до стрельнувшей в мозг боли от ран, сдернув ее с себя. — Мигом сейчас в лес. Без геройства. Место выберите, чтобы не видели вас, и все наблюдайте, обскажете потом нашим. Сколько, с каким оружием были. Ну… и даст бог, сколько осталось, передайте Терехову. И все. Брысь отсюда!
Куда там… так и стояли. Иван насупил сурово брови, а Настя, прижимая к груди куртку, упрямо сводила морщинку на красивом, высоком лбу.
— Приказ это, — качнул головой Развалов, — а приказы… коли вы бойцы, знать должны, не обсуждаются. Марш на указанную позицию!
И тут Настя первой сообразила. Там, где упирался бы Иванко да под ногами крутился, девчонка только прижалась к Развалову, прильнула худеньким тельцем, и он, поняв ее без слов, наклонился. Чтобы словить поцелуй в щеку, в колючую, дня три уж не бритую. Мелькнуло в голове у разведчика вовсе уж крамольное, что лучше бы в лоб. Куда как лучше.
Девочка сунула руки в куртку, накидывая ее на себя, застегивая. Капюшон натянула на голову. Глядя на нее, последовал ее примеру и Иван. Развалов, отвернувшись, шагнул в угол, присел, развязывая узел рюкзака с тем имуществом, что ему осталось от ушедшей группы Терехова. Не оглянулся, не посмотрел больше на ребят. Те проводили его коротким взглядом, а Иван, может, и дольше бы, смотрел и смотрел, если бы не взяла Настя за руку, не дернула, буквально вытащив за собой в открытую дверь. Развалов видеть этого не хотел, не намеревался. Дела у него были другие, хоть и менее важные, чем жизнь двоих пострелят, однако тоже не терпящие отлагательства.

* * *

По мнению Шинля, самым простым было бы шарахнуть по домику из орудия. Низкое, из потемневших бревен строение, как и все у этих восточных варваров, не внушало доверия. Выстрел прямой наводкой из любого орудия, из той же «колотушки», обрушит этот шалаш, и не надо будет с ним возиться. Война в России ломала все привычные стереотипы. Любые.
Можно было занять мост в Голландии, свалившись ублюдкам прямо на голову. И держать оборону против черт знает скольких батальонов, стоять насмерть, и в то же время войти в ближайшее кафе на чашку кофе. Можно было свободно постричься в парикмахерской Роттердама, сразу после боя. И голландцы, и малахольные французы были хороши на поле боя, но, побежденные, вели себя цивилизованно. Сражаясь с ними, и помыслить было невозможно, что тот, кто сложил оружие, завтра ударит тебя в спину. Что тот, кто утром готовил тебе кофе, смотрел подобострастно и брал шоколад из твоих рук, захлопнет в обед дверь, подопрет ее снаружи и подожжет свой дом. У русских было атрофировано понятие чести и совести. Они не признавали никаких законов ведения войны.
— Эй! Есть кто? — Именно по этой причине и он, и его бойцы, не желая рисковать, заняли позиции метрах в тридцати от дома, препоручив сомнительную честь брать партизан русским предателям. Именно оттого они, прильнув к бревенчатым стенам, двое с одной стороны, а один — с другой, сейчас и кричали в дверь.
— Я гранату кину! — добавил тот, что считался главным, старшим среди бойцов РОА, и носил какие-то нашивки. В этих званиях Шинль не разбирался и исправлять это упущение не собирался. Зато последняя фраза вызывала живую реакцию у тех, кто находился в доме:
— Не надо! Я сдаюсь, сдаюсь! Я ранен, еще двое со мной! Раненые! — Голос, раздавшийся из домика, демонстрировал высшую степень готовности. Прямо-таки идеальную. Переглянувшись, один из власовцев отделился от стены, распахнул дверь, отталкивая ее сапогом, и тут же отскочил от проема. Шинль, заметив это, ухмыльнулся. Что ж, недоверие у русских в крови.
Однако ожидаемой очереди из темноты дверного проема не раздалось. И граната, которую можно было ожидать, также не вылетела. Надо отметить, Шинля это не смутило, но и не порадовало. Иваны сдавались охотно, вот только к третьему году войны делать они это стали менее организованно и гораздо более коварно. Будь эта стойкость, рожденная победами, присуща им в сорок первом…
С явной неохотой боец, показав рукой, нырнул в дом. За ним последовал еще один, а третий, тот самый командир, остался снаружи. Шинль оценил это как вполне грамотный ход, оправданный исключительно чувством самосохранения. Сам обер-ефрейтор даже и приближаться к злополучному строению не хотел. Вместо того он дал знак рассредоточиться своим бойцам, на случай внезапной угрозы. Группа его, прекрасно понимая, разделилась на тройки, взяв под прицел не только сам дом… положим, оттуда-то неприятностей ждать не приходилось, но в большей степени — довольно близко прилегающий лес. Что такое партизаны, Шинль знал прекрасно. За годы войны русские достигли весьма приличных результатов в малой войне. Впрочем, и в большой показатели были не хуже.
В принципе, обер-ефрейтор был прав. Наблюдение и за ним, и за его отрядом велось. И тот, кто сказал бы, что две пары детских глаз совсем не опасны для бойцов Вермахта и примкнувших к ним предателей, был бы не прав. И Настя, и Иван свято выполняли последний завет, доставшийся им от Развалова. Девочка оставалась на краю поляны, невидима в предсмертном подарке разведчика. А мальчишка углубился на полкилометра в лес, прекрасно зная, какой дорогой будет выводить Данька группу Терехова и желая предупредить их заранее. Таким образом, встречный бой капитану не грозил. Об этом заботились те, кому воевать пока было не положено. А они — воевали.
Один из тех, чьих фамилий и имен Шинль не запоминал, вышел из дома и взмахнул рукой, привлекая внимание обер-ефрейтора к себе:
— Трое. Раненые. Надо вывести, — путаясь в словах, произнес он по-немецки. Шинль, не приближавшийся сам к дому и не разрешивший своим подчиненным подойти ближе чем на двадцать шагов, ответил односложно:
— Ти. Делайт ти, — не пренебрегая общением на великом и могучем. Не понять немца было невозможно, и потому русский, простояв несколько секунд, раздраженно махнул рукой и снова вошел в дом.
Чувствовал ли что-то Шинль? Предполагал? В конце концов, он остался жить, когда многие его товарищи уже умерли, и прежде всего потому, что риск не любил. Органически не переносил его. И если была возможность загрести жар руками русских, то ею нужно было пользоваться. Самому Шинлю категорически не хотелось заходить в русский шалаш.
И правота его не замедлила сказаться буквально через пару минут. На взрывы, раздавшиеся в доме, вздрогнув, оглянулись все. И все, за исключением разве что взятого из деревни провожатым русского, понимали значение этих взрывов. Рванули три, а может, и четыре пехотные гранаты. В условиях небольшого, как флигель в порядочных домах, строения подобный взрыв был почти стопроцентно смертелен. Русская граната Ф-1 на расстоянии в четыре метра давала разлет в полторы сотни осколков, каждый из которых способен был убить. Соответственно, три или четыре гранаты фактически превращали все живое в комнате в фарш. И это не считая чисто фугасного ее эффекта в замкнутом пространстве. Так что ничего удивительного, что после взрыва совсем и не страшного строенного хлопка из домика не донеслось ни звука.
Шинль, оглянувшись, подозвал жестом заместителя, несколько лучше владеющего русским языком, и приказал кратко, кивая на селянина:
— Скажи этому, пусть вытаскивает всех. Трупы, мешки, все, что найдет. И скажи, осторожнее пусть будет, мне не хочется копаться с веревкой.
Те, кому надлежало видеть всю эту недолгую сцену, ее видели. Настя, приказом разведчика приговоренная к месту на окраине опушки, тому, что произошло, не удивилась. Рухнуло после взрыва сердце, застыло где-то внизу, чуть ли не под ногами. Знала она, что произошло, видела прекрасно. И вместе с тем обязанность свою выполняла. Посчитала карателей, отделила от них троих русских. Просто старательно воспринимала происходящее, не желая с ним мириться, не собираясь пропускать через себя. Но, к сожалению, это плохо удавалось.
Опасаясь еще одной ловушки, тот, что был у карателей за главного, послал Ремешова в дом. И Настя страстно желала, чтобы не все гранаты взорвал Развалов, чтобы и на этого предателя нашлась бы еще одна. Хотела Настя, дьявольской жаждой, чуть ли не молила о том, заранее зная, что ничего подобного быть не может. В свои пятнадцать девочка знала прекрасно, что при взрыве в помещении сдетонировали бы и другие заряды, если бы были подготовлены к взрыву. Значит, не нашлось ничего более у Развалова, да и, правду сказать, времени у него не было. А ведь было бы как хорошо…
Ремешов вытащил одного за другим русских, не сильно стараясь, побросал их рядом друг с другом. Как мешки, ровно не было в нем уважения к павшим. А ведь поди так и было оно, за хлеб, за сало пошел Кузьма к немцам, и натура его сволочная ничуть не изменилась. Ни своих, ни чужих не жалел, себя ценил больше всех в мире. И оттого ждет его расплата скорая, жестокая. Вот в том могла поклясться Настя всем святым, что было у нее. Клятва эта была без слов, иным чем-то, чувствами, может, а главное, от сердца. Дано же было обещание в тот самый миг, когда Ремешов выносил из дома изорванные, в обмотках бинтов тела разведчиков. Приноровившись к концу, брал он под грудь павшего, спиной пятясь, тащил, и Настя видела, как ноги Развалова, безжизненно волочась, скребли каблуками ботинок землю. Будто и в последней, посмертной своей воле не желал уходить советский воин с занятой позиции.
Кроме того, заметила девочка и другое. Как подошел к немецкому карателю радист и отозвал его в сторону. Как разговаривал главный, и, судя по его недовольному виду, итог разговора его не обрадовал. После того, резко отдав несколько приказаний, которые Настя расслышала, но понять не смогла, немецкий командир заставил большую часть солдат, разбившись на тройки, разойтись к лесу, занимая позиции. Сам же он вместе с двумя бойцами и радистом, остался в доме, в который они сами и затащили быстро трупы. Все виденное Настей позволило ей предположить, что каратели собирались устроить на месте засаду для основной группы разведчиков, ведомой Тереховым.

* * *

Предположение девочки было абсолютно верно. Нападение на укрепрайон, дерзкое, совершено неожиданное, результатом которого стало похищение одного из офицеров, осуществляющих строительство, не могло остаться безнаказанным. Собственно, тревога поднялась уже через полчаса после того, как Терехов и его люди отошли от возвышенности. Разведчикам повезло, что укрепрайон был наводнен настоящими тыловиками, долго раскачивающимися, не способными принять самое простое, уже напрашивающееся решение. Затем немцы потеряли время, организовывая группу преследования. Потом — ожидая, когда рассветет, чтобы можно было более полно определить следы и состав тех, кто произвел нападение. И уж на полную мощь поисковая машина заработала лишь после восхода солнца, когда по всем гарнизонам и частям в пятидесятикилометровом радиусе было объявлено о желательном перехвате. Несмотря на жесткую нехватку людей, на лесные тропки, на дороги, в населенные пункты отряжались спешно сформированные команды, которые во что бы то ни стало должны были остановить русских.
Терехов сделал все очень чисто. Даже при желании упрекнуть его в неаккуратности или разгильдяйстве было сложно. Дело было в личности похищенного разведчиками и в масштабе знаний, которыми он обладал. Упустить подобную важную птицу было просто недопустимо. Когда Терехов предполагал невыполнимость своего задания, он был совершенно прав. И та фора, которую получил капитан со своими людьми, двигаясь в темноте с риском переломать ноги, лопнула как мыльный пузырь ближе к обеду.

— Привал, — поднял руку Терехов.
Тут же обернулся по сторонам:
— Клыков, Овсеенко, к опушке очень аккуратно. Все, что засечете, мне интересно. Жилов, Захаров вернитесь, очень внимательно наблюдайте.
Раздав указания, которые незамедлительно всеми бойцами, в том числе и двумя бывшими предателями, были исполнены, капитан опустился на траву, скидывая с плеч мешок:
— Давай, девочка, все подробно, во сколько, как случилось, сколько человек, что видела. Только спокойно.
Настя, коротко кивнув ему и подобрав рукава длинной для нее куртки, принялась за рассказ. Как и просил Терехов, подробно, вспоминая все до мелочей.
Она смотрела в карие, покрасневшие от усталости глаза капитана, и, возможно, именно это помогало ей не расплакаться, не разреветься во весь голос. Он слушал ее, кивал, задавал уточняющие вопросы, а в глазах его была бездна. Сначала Настя убить его была готова за то, как разговаривал он с Данькой, как зол был с ним и как недоверчив к тем четверым, что не стали их убивать. А сейчас Настя видела — он не был равнодушным, и жестоким тоже не был. Ей и самой приходилось видеть, как умирают те, что ей дороги, как уходят и не возвращаются или гибнут прямо на глазах. Как сегодня. Вот только когда сама Настя могла лишь сжимать кулаки и закусывать губы, чтобы не дать волю слезам, капитан мог спасти других, все еще живых.
И она сама могла внести свою лепту в это спасение. Чтобы те двое, что ушли неслышно к опушке леса, те, что остались сейчас здесь, скидывая мешки, валясь без сил на землю, вернулись за линию фронта. К своим.
Возможно, в этом было мало геройства. В том, чтобы просто и четко рассказать о том, что видела. Уж во всяком случае, ей не сравниться с капитаном, который отказался от собственных чувств в пользу ответственности за живых. И Настя рассказывала. Вспоминала все мельчайшие подробности и сжимала пальцами обшлага рукавов слишком длинной для нее куртки. Вдыхала запах этой одежды, запах тех, кто уже умер. И пыталась помочь тем, кто был все еще жив.
Среди этих живых был и изначально не замеченный Настей немец. Выдохшийся, с побелевшим от напряжения лицом, со связанными перед собой руками, майор выглядел непрезентабельно. Однако всем до единого бойцам Терехова, да и присоединившимся к ним из состава РОА, было известно, что жизнь немца весомее жизни любого из них.

* * *

Толково, конечно, что Развалов сумел хоть так предупредить своих товарищей. И плюс к тому Настя достаточно дала информации. Приказ, переданный по рации, понятен, если учитывать действия карателей сразу после его получения. Все силы, имеющиеся в округе, включились в облаву, объявленную на разведчиков.
Терехов прекрасно понимал, что с каждой минутой драгоценное время уходит. В силу характера он не любил принимать решение под давлением обстоятельств. Ведь это почти на сто процентов означало, что выбранный вариант будет на руку врагу, ибо вариант этот является следствием той ситуации, которую создал для тебя противник. И если в рамках войсковой операции еще как-то можно варьировать резервами и иметь возможность маневра, то разведка этого лишена. Какие резервы, имея в подчинении восьмерых бойцов? Какой маневр, если с каждым часом кольцо будет лишь сжиматься?
Был вариант выхода через этот домик, в обход деревни, и дальше по тому пути, которым они выходили на задачу. Теперь этот вариант накрылся медным тазом. Штурмовать лесную сторожку? Это значило связать себя боем, потерять время, обозначить свое положение, а при неудачном стечении обстоятельств еще и понести потери.
Единственным выходом являлось лишь одно — высокий темп передвижения, который позволял элементарно обогнать заслоны, еще только предназначенные к развертыванию. Передвижение по местности, которая неизвестна, сопряжено как минимум с разведкой. С дозором. Разведка замедляет движение, поскольку это остановки в любой момент, в любую секунду, пока подозрительное место не будет проверено.
Терехову заранее все было известно. Он мог перечислить все минусы предстоящего, мог разложить по полочкам и сам рассказать, почему это невыполнимо. Мог рассказать про усталость своих бойцов, про ошибки в самом планировании операции, про внезапно закрытый путь, который заставляет уходить в неизведанном направлении с огромным риском нарваться на засаду. Вместо этого капитан поднялся с травы, потянулся, разминая ноющие, затекшие мышцы и наклонился к девочке:
— Настя, спасибо тебе. Очень ты нам помогла. А вот теперь давай, снимай куртку, Ваня пусть тоже снимает. И втроем, с Данькой, бегите-ка по домам. Дальше нам уходить надо, быстро пойдем, да и опасно может быть. Спасибо. Правда, спасибо, — и улыбнулся.
Впервые увидела Настя его улыбку. Посмотрела снизу вверх и покачала головой:
— Мы же тут живем. Все тропинки, все пути знаем. С вами пойдем.
Видя, что капитан хмурится несогласно, девочка продолжила:
— Хоть один кто-то пойдет с вами! Вы же знать должны, нам по домам сейчас никак нельзя! Если немцы выяснили про выселки, то и про нас знают. Так что лучше уж с вами, всяко быстрее будет!
Уверенно говорила Настя, по-взрослому обстоятельно. Как ей казалось.
Но уверенность ее ничем не помогла:
— Все решено. Расходимся прямо сейчас, — повторил капитан, и, прекращая ненужные споры, отвернулся, обращаясь к остальным: — Сбор. Отдохнули, хватит. Свиридов, забери своих. Считай, что нам черти пятки поджаривают. Пойдем, побежим, полетим при нужде.
Настя, даже видя, как беспрекословно подчиняются все бойцы, поднимаясь с земли, затягивая вещмешки, поправляя одежду, не подумала сдаться. Крепко вцепилась пальцами в рукав командира, заставляя его слушать себя:
— Что за упрямство глупое! Говорю же, мы все тропы знаем здесь. От карт от ваших какой толк, там нету дорожек этих!
Вполне ожидаемо и Данила встал рядом, упрямо, по привычке своей глядя исподлобья, дополнил:
— Провел вас к Лысой, и тут выведу. Товарищ командир, точно говорю!
И Иван, самый молчаливый из них, тихоня, тоже рядом встал.
Следует признать, на секунду даже растерялся Терехов. Нет, разумеется, принимать предложение детей он и не думал. Капитан отдавал себе отчет в том, что начнется сейчас, какая гонка, какие силы нужно будет вложить в бегство, и, наконец, что самое важное, уверен был в том, что без боя не обойдется.
— Скидываем куртки все! — сердито, чересчур даже, произнес Терехов. — Приказ, — добавил он, стараясь смягчить сказанное, — а приказы не обсуждаются. Быстро скидываем куртки — и марш отсюда!
И в тот же самый миг со стороны, куда послал Терехов Свиридова, раздался выстрел. Короткий, хлесткий и резкий звук карабина. К которому тут же присоединилось стрекотание ППС. Через пару мгновений, будто окончательно вычерчивая картину катастрофы маленькой группы беглецов, все легкое стрелковое оружие заглушила собой узнаваемая молотилка MG-34.

* * *

— Я останусь, — Свиридов не спрашивал разрешения. Всего лишь ставил в известность Терехова. Зло поджав губы и не теряя времени, он осматривался по сторонам, ища позицию. В пятидесяти метрах в глубь леса двое его людей, тех, вместе с кем он решил не расстреливать детей и сдаться красноармейцам, держались против идущих по следу егерей. Захаров был ранен в первую же секунду боя, и Жилов, не желая бросать друга, вступил в огневой контакт. Свиридов же вернулся к месту отдыха лишь для того, чтобы предупредить о нападении и сообщить свое решение.
Терехов коротко взглянул на подбежавших Клыкова и Овсеенко, снявшихся с наблюдения, на детей, моментально примолкнувших при звуке стрельбы, и на пленного со связанными впереди руками, с кляпом во рту, и злыми искрами в темных, водянистых глазах, с растрепанной прической, в напяленной впопыхах форме. И подумал вдруг о том, что жизнь его, этого фашиста, по-честному, и не стоит жизни Свиридова. Но сказать ничего, конечно, не сказал. Только обернулся к своим, и кратко, энергично задал:
— Ходу все. Диляров и Клыков впереди. Овсеенко, Симаков с пленным. Мы с Илюхиным замыкаем.
А затем подал руку Свиридову. Стиснул ладонь бывшего красноармейца и бывшего предателя, а ныне человека, который ценой своей жизни давал ему и его отряду фору. Обойдясь без слов, кивнул, глядя в глаза, развернулся и быстрым шагом бросился догонять уже начавших движение разведчиков.
И ни капли не удивился, когда увидел, что Илюхин, третий боец Свиридова, даже и не подумал уходить. Как и бывший командир его, скинул мешок на землю, и торопливо потрошил его, набивая карманы магазинами к пистолету-пулемету, вытягивая из укладки гранаты, запихивал их в сапоги. Молча пробежал мимо него Терехов, нагоняя своих ребят, и пристроился к хвосту небольшой колонны.
Желания оглядываться не было. Каждый из них, абсолютно каждый знал, на что шел, знал, что его ожидает. В любом случае, кто бы ни был сейчас в противниках, Илюхина и Свиридова просто задавят количеством. На звуки боя наверняка подтянутся те, что остались в засаде на месте домика с ранеными. И брать ребят живыми никто не будет. Как, собственно, и его группу.

* * *

Свиридов, пожалуй, уступал разведчикам в мастерстве войны. Он и сам готов был это признать. Все же их натаскивают постоянно, умельцы они, каких мало, и ему с ними не тягаться. Ни ему, ни Илюхину. Так почему именно он остался? Да потому что хватит уже бегать. Набегались так, что стыдно за то, что на свет родился. Другие ведь как — смогли, стерпели, подохли как собаки, с ума от голода посходили, а не предали. Форму вот эту, которая как кожа вторая стала, не надели.
Свиридов устраивался за раздваивающейся толстой осиной, высматривал себе запасную позицию, и на душе у него было легко. Впервые за долгое-долгое время. Когда сдался и подписал, чтобы выйти из лагеря, сомневался. Когда строили на плацу, когда сам генерал рассказывал им о борьбе, о святой миссии русского народа, тоже сомневался. И когда присягу давал, когда надел форму, которую до того ненавидеть привык, тоже — сомневался. А вот в миг, что свел его с Тереховым, сомнения будто стер кто.
И ведь не разговаривал капитан с ним, ни словом не перекинулся, о задании не сказал, не намекнул даже. И от секретов их, если уж быть откровенным, подальше держал. Так — подай-принеси, отойди-не-мешай. Не доверял им капитан. А вот идти за ним хотелось. Все, что есть, положить хотелось на алтарь, или куда еще там, потому как правильно делал Терехов. И по большому счету неважно было Свиридову, для чего нужен этот поганец-майор. Совершенно неважно. Главное, что жизнь свою сам Свиридов заканчивал тоже правильно.
Он поднял пистолет-пулемет, упирая его раскрытым прикладом в плечо. Затаившись, немного переместился вправо, выглядывая из-за дерева. Пусть и не был лейтенант подобен ушедшим разведчикам в подготовке, однако бой собирался дать нешуточный. Проводил прицелом полусогнутую фигуру в маскхалате немецкого образца, чуть передвинул ствол, хладнокровно дождавшись, пока немец сам дойдет, и нажал на спусковой крючок.
Знакомо, коротко лязгнуло оружие, забилось в руках. Без звука свалился немец, убито упал. Мертво, без шевелений лишних, без стонов и криков. Тут бы и взорваться лесу ответным огнем, по которому и сам Свиридов с удовольствием вычислил бы противника. Засек огни выстрелов, посчитал бы количество. Ан нет. Не простые пехотинцы пожаловали по душу советских разведчиков, а ягдкоманда.
Может, когда-то испугался бы Свиридов. Выучки их, закалки и боевого искусства. Да только не сегодня. Бурлила кровь, колотилась в венах, а вот в голове чисто было. Чисто и приятно, и словно бы даже подсказывал кто, как делать и что.
Свиридов лежал и не шевелился. Если не засекли первый выстрел, значит, и позицию не обнаружили. Если бы иначе было, сомневаться не приходится, подавили бы огнем, а сами подобрались ближе, да закидали гранатами. Но вот не повезло. Проглядели. Да и сам Свиридов не дурак, выбрал так, чтобы огонь вести через листву, чтобы выброс пламени не так и видно было.
Тянулось время, уходили секунды. Свиридов не торопил их, но каждой прожитой наслаждался. Время превращалось в шаги, которыми мерила группа Терехова расстояние, и уходила все дальше и дальше. Егеря, конечно, если рассказы все о них всерьез воспринимать, не отцепятся. Вот только вопрос, сколько останется их к тому времени, когда им удастся пройти Свиридова. Одного он положил намертво, и, возможно, еще кого прихватит. При первоначальном столкновении, дай бог, еще одного зацепили Жилов с Захаровым. А егеря, они ведь ротами да батальонами не ходят. Для них и три-четыре человека, выведенных из строя, обуза.
Думая, Свиридов не прекращал обшаривать глазами лес. Не вертел головой, а именно глазами искал, вычислял движения, резкие, не характерные для природы. Шум слушал нелогичный. Да, наконец, просто ощущениям своим доверялся! Уж очень хотелось убить еще одного. Хотя бы одного. Или подранить, но главное так, чтобы Терехов со своими уйти мог, чтобы мальцы, когда разведка побежит хорошо, по домам разошлись.
Вот он. Нашелся. Прислонился боком к дереву, слился с ним. Стоит на одном колене, и если бы не оружие, выдающееся чернотой на однородном осиновом стволе, нипочем бы не заметить. Свиридов нацелил в середину корпуса, выдохнул медленно и одной короткой очередью всадил три заряда в живот егерю. И в ту же секунду, не оценив даже результата стрельбы, плашмя вжался в землю.
Ответная очередь полоснула по укрывающей его осине, над головой прошла. И еще одна зарыла пули в богатую, жирную землю прямо перед его лицом. Резко перебирая руками, Свиридов отполз назад, под защиту ствола, а по бедной осинке снова лупанул кто-то, прицельно кладя пули как раз над землей.
И тут же слева, со своей позиции, застрекотал Илюхин. Правильно все — обстреливая Свиридова, егеря свое местоположение показывали. И не воспользоваться этим опытный солдат просто не имел права. Сам же бывший лейтенант, отползая назад, под прикрытие других кустов и деревьев, на запасную свою позицию, оскалился, понимая, что в счете они с Илюхиным сейчас ведут. Хорошо ведут. Как минимум два-ноль.

* * *

Терехов бежал. Быстро бежал. И хотелось бы думать, что не будь с ними детей, они бы помчались со всех ног, отрываясь от преследователей. За спиной их оставляя безнадежно. Но это было бы неправдой. Это было бы оправданием, в котором Терехов не нуждался. Ребята ничуть не стесняли их, выдерживали тот же самый темп, который задавал Диляров.
Те немцы, что чуть не подловили их группу на привале, не оставят в покое. Это капитан прекрасно сознавал. У него не было плана, не было совершенно времени, чтобы остановиться и подумать. Честно говоря, он просто убегал. Старался хотя бы разорвать дистанцию, скинуть со своего следа егерей.
Свиридов со своими бойцами дарил ему необходимые секунды. Может быть, даже минуты. При совершенно невероятном, фантастическом раскладе бывший командир РОА мог дать Терехову и его людям фору в пятнадцать минут. Это если бы сумели они, подготовившись в засаде, подстрелить кого-то из фашистов.
В то, что Свиридов сумеет уничтожить всю группу преследователей, Терехов не верил. А ведь лишь в этом случае, если немцы лягут все до единого, можно было бы вздохнуть свободнее. Если егерей останется хотя бы двое, они продолжат идти по следу. Да даже один будет преследовать. Упорством своим ягдкоманды были подобны сворам гончих псов.
Хотя даже их уничтожение ничего не решало. Наверняка с началом столкновения координаты квадрата уже переданы командованию. И сейчас, в данный момент, все части в окрестности торопливо стараются взять местоположение разведчиков в кольцо. При большой заинтересованности, а все — быстро нашедшие их преследователи, приказ, переданный карателям по рации, — указывало на эту самую заинтересованность, в районе поиска будет формироваться два кольца. И оба они станут сжиматься, пока группа Терехова не будет вычислена и загнана.
Капитан отдавал себе отчет в том, что происходит. Понимал, сколь мизерны его шансы. В конце концов, задание, начавшееся так неудачно, само по себе обречено было на неудачу.
Можно было остановиться и дождаться немцев. Сдаться. Прекратить бессмысленное уже сопротивление и перестать надеяться на чудо. Отдаться на волю обстоятельств. Разумеется, Терехов бы так никогда не поступил. Но помимо собственного упрямства, помимо долга перед Родиной у него была и еще одна задача, которую он сейчас решал. Ему нужно было не просто попытаться выйти из кольца. Нужно было спасти доверившихся ему детей. И, пожалуй, эта цель на данный момент стала главным приоритетом капитана.

* * *

Терехов, восстанавливая дыхание, не терял времени даром. Вся группа остановилась, ожидая его решения, и капитан, твердо сжав зубы, смотрел вперед, на редеющий подлесок, на рассекающую лес дорогу и на лесной массив по ту сторону обочины. Сверившись с картой, он сориентировался в своем положении и должен был признать, что Данька вывел их просто замечательно. Проскакивая в лесной массив, расположенный через дорогу, Терехов имел шансы спасти группу. В этих, в основном лесостепных местах, настоящий лес был редкостью. И редкость эта была там, впереди, на расстоянии каких-то ста метров, куда, кусая губы, и смотрел Терехов.
— Товарищ командир, там самое надежное! — зашептал горячо Данилка. — Там заболотило все, так заховаемся, что ни в жизнь не найдут!
И это бы аргумент. Это, что уж тут скрывать, был счастливый случай, который позволял бы оставить облаву за спиной, выбраться из смыкающегося смертельного круга.
— Диляров, — капитан посмотрел на осетина. Облизнул нервно губы, прекрасно понимая, что именно не нравится ему в ситуации. Дорога. Открытая в обе стороны, да сто метров практически пустого пространства полевой травы, где подстрелить их ничего не стоит. — Вперед, лейтенант.
Тот лишь кивнул, поправляя на спине вещмешок, перехватил под магазин ППС и, пригнувшись, бросился вперед через редеющие деревья подлеска. Пробежал по высокой путаной траве, безжалостно разрывая ее ногами. В несколько шагов перемахнул наезженную дорогу, будто какую-то черту подводя, отделяя себя от всех остальных.
Терехов, лишь когда лейтенант скрылся в густой листве осинника с той стороны, понял, что задержал дыхание. Шумно выдохнул, чувствуя, как колотится сердце, и, переждав еще несколько секунд, кивнул Насте:
— Беги за ним.
Наблюдая, как маленькая фигурка в непомерно большой куртке от комбинезона, которая вполне могла бы служить ей платьем, бежит через дорогу, капитан ощутил, как напряжение отпускает его. В самом деле, ну не могли немцы прямо немедленно перекрыть все выходы! Не могли! Слишком бы получилось оперативно, слишком быстро и слишком большие резервы бы это заняло.
Данька молодец, умница. Как подарок, что ли, какой, как выигрыш в лотерею! Сам бы Терехов не додумался до этого места, и простительно ему, не знал же о болотах, подготовки по местности никакой. Все задание давалось впопыхах, их бросили безо всякой предварительной разведки, с войсковыми картами, без доведения обстановки, считай что совершенно голыми. И честно сказать, без мальчишек и без девчонки не справились бы. Хотя стоп. Куда так коней-то гнать…
— Клыков, тащи немца. Овсеенко, страхуешь, они до середины, и ты пошел.
Ну вот. Пройдут сейчас втроем, и можно будет заканчивать перебежку. Вдарить еще раз на скорость, уйти в болота, а там потом пусть ищут сколько хотят и как хотят. Всяко ребята знают тропки получше немцев. Поищут-поищут и успокоятся, не до разведчиков уже будет — наступление начнется со дня на день.
Клыков как раз миновал дорогу, толкая впереди себя немца. Овсеенко, как и было приказано, начал движение. В идеале оба они должны были оказаться у противоположной опушки вместе. За ними Терехов планировал последний бросок, совместный для всех оставшихся.
Торопливый, как трещотка, треск пулемета рубанул по ушам. Пыль взвилась слева от Клыкова, метрах в трех. Четкие султанчики попаданий. Пристрелочные.
Для Терехова время растянулось. Он видел, как резко ускорился Овсеенко, стараясь добежать до немца и Клыкова. Известно, зачем — вдвоем бы они подхватили пленного, да просто внесли бы в кусты, в лес, не разбирая ни дороги, ни пути. Сам Клыков с такой силой толкнул немца, что тот, получив ускорение, дабы не упасть, пробежал вперед.
Капитан прекрасно понимал, что делает сержант. Он будто мысли его в голове читал. Такая охота, масштабная, категоричная, реактивная, говорила лишь об одном — вся их группа обречена на смерть. Вся, в том числе и пленный. Коли уж на то пошло, коли так совпало, спасение майора — дело десятое. Главное, не дать ему попасть живым в руки советских военных. И потому стреляли сейчас на поражение. Клыков, отталкивая от себя немца, выполнял сейчас роль мишени, которая отвлечет пулеметчика.
В следующую же секунду кучное попадание в грудь и шею заставило разведчика вздрогнуть, сделать еще два шага и безжизненно упасть на пыльную дорогу.
Пленный, не отличающийся скудоумием, со всех ног чесал в лес. Нелепо дергая плечами, прижимая к груди связанные руки. На пощаду со стороны своих в подобной ситуации он явно не рассчитывал. Пулеметчик недвусмысленно показал, что намерен уничтожить всех. Прыти майору придала и третья очередь, свистнувшая буквально за спиной.
Терехов снова не дышал. Мало того, он был готов сейчас оказаться там, за проезжей дорогой, и сам готов был принять предназначавшиеся его ребятам пули. Однако судьба распорядилась иначе, и здоровяк Овсеенко, до конца верный своему долгу, делал сейчас то, что секунды назад совершил Клыков. Широкими шагами догнав немца, чуть ли не летящего над травой, он занял позицию слева от него. Прикрывая своим телом от пулеметчика, бившего короткими, точными очередями.
И когда в него попали, он бежал. Метр, два, десять.
Терехов видел, как колотились пули в огромное тело разведчика, как рвали попаданиями комбинезон, прошивали насквозь рюкзак, и видел даже, как летели в воздух рубиновые капли крови. Даже когда очередь попала точно в голову, дробя в куски черепную коробку, Овсеенко сделал еще ровно четыре шага, перед тем как упасть и открыть для поражения пленного.
И как только он свалился, разорванный пулями, рядом с пленным оказался Диляров. Все также скрыл телом от пулемета, и в несколько шагов преодолев расстояние до леса, втащил немца под прикрытие осиновых стволов.
Терехов, убедившись, что осетин держится на ногах и тащит за собой немца, резко развернулся к Симакову и ребятам:
— Уходим.
Сам, подавая пример, бросился назад, избегая того направления, откуда они пришли.
За спиной разведчиков рассыпались в цепь поднятые по тревоге бойцы гарнизона, каратели и полицейские. Уже два пулемета колотили по лесу, сшибая ветви, дырявя стволы, в надежде хотя бы зацепить стремительно удалявшихся в разные стороны две группы разведчиков. А еще за их спинами остались двое очень хороших ребят, которые никогда не вернутся домой.

— Вот здесь, — тяжело дыша, Терехов остановился, чуть ли не упав, врылся ногами в землю.
В одно движение, стремительно, скинул со спины рюкзак, выдернул из чехла лопатку, и принялся долбить ее острым, отточенным штыком, по корням раскидистого куста орешника. Симаков, ни словом не выразив заинтересованность, последовал примеру командира. Может, кому и непонятно было бы происходящее, но не ему, уже полтора года как разведчику.
То, что их гонят — к гадалке не ходи. Вероятность того, что их найдут, вообще стопроцентная. Шанс уйти в лес, густой и болотистый, они упустили, и сейчас метались по рощице. Да-да, это роща, самое верное название, прозрачная, хорошо просматриваемая. Немцы прочешут цепью, как частой гребенкой, сомкнут кольцо, и уничтожат их в течение ближайших двух часов. Это была данность, страшная, но неизбежная в своей логичности и предсказуемости.
— Вот здесь рыть будем… потом прикроем, понял? — торопливо обернулся капитан к сержанту. Симаков, не медля ни секунды, кивнул. Он уже видел контуры будущего убежища и понимал задумку Терехова. Затея была неплохой. Вырыть окоп на месте орешника и прикрыть его возвращенными на место кустами. Если немцы не будут с собаками и если не станут сильно приглядываться, номер пройдет. Да даже если егеря пойдут, тренированные, умные, взгляд их будет задерживаться на широких зарослях травы, на поваленных стволах, но никак не на колючем орешнике, заползти в самую середину которого, не потревожив ветви, не переломав их, невозможно. Так что Терехов мыслил верно. Другое дело, что реализация его замысла была и трудоемка, и очень затратна по времени.
Следовало рыть окоп, вырубая корни орешника, прилагая к каждому удару лопаты серьезные усилия. Нужно был не только с корнями бороться, следовало и землю, подобранную в расстеленную рубаху, собирать, да относить в сторону, ссыпать там, где незаметно. Ни Терехов, ни Симаков не жаловались. Напротив, чувствуя, как уплывают стремительные секунды, только ускоряли темп. Не обращая внимания на липнувшие под комбинезонами к телу, мокрые от пота гимнастерки.
— Товарищ командир… стреляют, — негромко позвал Данила.
Терехов, остановившись, чутко прислушался, подняв ладонь. По этому сигналу остановился и Симаков. Утер со лба капли пота, нависавшие на бровях и стремящиеся в глаза. Снял с бока фляжку и прополоскал рот, сделав два экономных глотка.
Действительно, стреляли. Немцы прочесывали подозрительные места из пулемета, не особенно-то скрываясь. Терехов критически окинул взглядом получившееся углубление. Оглянулся на Данилу и Ивана, молча стоявших рядом, и указал на вырытый небольшой окоп:
— Сюда. Садитесь, молча. Ни при каких обстоятельствах не выходите до вечера. — Видя, что Данила нахмурился и, по своему обыкновению, собирается перечить, Терехов безжалостно добавил: — Приказ обязателен для исполнения. Садитесь и молчите.
Данила с места не тронулся. Ванька, взглянув неуверенно на Симакова и Терехова, сделал несколько шагов и устроился в окопе. Сержант, наблюдавший за пацаном, отметил с досадой, что окоп удался не в полной мере, слишком неглубокий. Однако времени на переделку в любом случае не было. Следовало уповать на маскировочные свойства курток, которые отдали ребятам, и густой орешник.
Несколько секунд Данила, нахмурившись, смотрел в глаза Терехова. Капитан не пояснял больше ничего, просто ждал исполнения приказа. Вздохнув, мальчишка сдался. Протянул руку Терехову, и разведчик в ответ крепко пожал открытую ладонь. Затем капитан повернулся, развязал завязки мешка и выудил из его недр толстую, кожаную тетрадь. Через секунду прибавил к ней большую картонную папку с материалами по фортификации Лысой:
— Вот это, парни, постарайтесь нашим передать. Очень важно. Очень.
Данила, приняв тетрадь и папку, кивнул и сразу же после этого ловко спрыгнул в подготовленный окоп. Симаков и Терехов, в свою очередь, принялись за маскировку отрытого укрытия. Вернули на место вырубленные и выдернутые кусты, присыпали в изобилии валявшейся вокруг листвой, скрывая свежие следы копки. Конечно, серьезного экзамена подобная хитрость бы не выдержала. Но Терехов и Симаков имели веские основания, чтобы утверждать, что этого самого серьезного экзамена не последует.
Взвалив мешки на плечи и закрепив их как положено, капитан и сержант в последний раз посмотрели на дело рук своих. Кустарник, колючий, дикий и совершенно неприветливый, выглядел нетронутым. Похоже, дело удалось. Оставалось завершить его. Развернувшись, Терехов, не слишком-то и торопясь, побежал в выбранную сторону. Туда, где совсем недавно слышались выстрелы. Отвлечь немцев от места схрона и увести их в сторону можно было лишь одним способом — навязать им бой.
Ни Терехов, ни Симаков не испытывали иллюзий по поводу его исхода. Однако об иных вариантах даже не помышляли. Они оба готовы были отдать жизнь за то, чтобы ребята спокойно досидели до темноты, а затем выбрались к дому.

* * *

— Настя, — слабый, сквозь зубы, голос Дилярова заставил девушку остановиться.
— Halt! — добавил лейтенант, призывая сделать подобное и немца.
Настя, с тревогой посмотрев в лицо Дилярову, испуганно прижала ладонь ко рту, едва сдержав крик. Крепко стиснувший зубы осетин еле держался на ногах. Его раскачивало, и на мешковатой куртке среди расплывчатых, амебных пятен раскраски темнело несколько кровавых следов.
— Товарищ лейтенант, — Настя быстро подскочила к нему, придерживая за руку, — перевязать, давайте скорее…
И еще что-то лепетала, удерживая большое, сильное тело разведчика. А Диляров, не слыша ее, глядя лишь на тяжело дышащего, запыхавшегося пленника, тянул из кобуры пистолет.
Фашист стоял обреченно, зло встречал своим взглядом, прекрасно будучи в курсе, что произойдет дальше. Понимал лейтенант, что ему нужно сказать еще что-то. Да на крайний случай стоило бы помянуть про преступление и приговор какой произнести. Хоть так, потому что судить немецкого майора, узнать у него все, что требуется, видимо, уже не суждено.
Двоилось перед глазами, и Диляров, безжалостно кусая губы, старался привести себя в чувство. Расстегивал кобуру и никак не мог произвести даже это простейшее, казалось бы, действие. Немец ждал. Сам бы осетин на его месте, пожалуй, рискнул бы. Видя, как обстоятельства сложились, почему бы и не попробовать сорваться? А этот стоял. Стоял и ждал, пока лейтенант достанет пистолет и выстрелит.
Насте стало тяжело. Еще секунду ей удавалось поддерживать лейтенанта, и даже говорила еще что-то, а через мгновение упал он. Свалился тяжелым кулем на живот, в последнем своем движении вытащив-таки из кобуры пистолет. Упал на мягкую траву, глухо ударившись головой, и даже не дернулся. Настя отошла на шаг, оторопев. Скользнула взглядом по спине разведчика, по расплывающимся кровавым пятнам, по изорванной пулевыми попаданиями ткани. Присела, вглядываясь в лицо, в его черты, полускрытые травинками, и посмотрела в глаза, остановившиеся и мертвые.
Наклонившись, Настя подняла из травы пистолет. Тяжелый, черный. Взялась за рукоятку обеими руками и повернулась к немцу.
Майор даже не пытался сбежать. Наоборот — с абсолютно спокойным видом уселся прямо на землю. Долгое, ожесточенное бегство подошло к концу. От дороги им удалось пройти, может, метров сто, не больше. Уже отсюда были прекрасно слышны крики рассыпающихся в цепь бойцов. Им нужно пять-семь минут, чтобы найти его, девочку и мертвого русского диверсанта.
Майор, склонив голову, энергично потерся щекой о собственное плечо, старательно сдирая повязку. Мокрая от пота, тяжелая ткань скользнула вниз по подбородку, и Вайзен с облегчением выплюнул изо рта осточертевший комок кляпа. Посмотрел на мертвого разведчика и безо всякого удивления увидел, как девчонка поднимает пистолет, направляя оружие на него. Увидел, как прямо в глаза заглядывает дуло, и полностью отдавая себе отчет в том, что даже у подростка хватит сил на выстрел, совершенно не боялся. Он уже пережил свой страх, уже выпил его до дна. И не сегодняшней ночью, когда, будто черти из преисподней, явились за ним русские. И не на дороге, под пулями своего же пулемета. Давно. Почти месяц назад, в безымянной русской деревушке. Он расстрелял его вместе с несколькими десятками русских недочеловеков.
— Не надо, девочка, — покачал он головой. — Не стреляй. Нас найдут сейчас, и тебе не простят, что ты меня убила. Это все уже так далеко зашло, все эти смерти… Ты пойми, есть необходимое геройство, есть необходимость какая-то высшая, и справедливость. Понимаешь, если надо, то это свершится. А сейчас не надо, не стреляй. Ты этим все себе испортишь, тебя убьют, понимаешь?
Ему не столь и важно было, понимает ли она его. Ему хотелось говорить. Хотелось объяснить, что он чувствует, что он пережил:
— Не надо тебе этого. Моя пуля не из твоего пистолета. Я знаю, я умру за то, что сделал, но моя смерть не будет причиной твоей. Меня найдет другой выстрел на этом фронте, осколок или нечто иное, более страшное. Опусти пистолет, девочка.
Голоса приближались. Вымученно улыбнувшись девчонке, слегка приподняв бровь, будто спрашивая у нее разрешения, майор крикнул:
— Это майор Вайзен! Я здесь!
И в ту же секунду, краем глаза он увидел, как напрягся палец на спусковом крючке, и черное дуло плеснуло совсем не ярким на солнце оранжевым огоньком.

* * *

Немец, дернув головой, на несколько секунд остался сидеть, будто в нерешительности, а затем медленно повалился набок. Настя, чувствуя себя пустой и холодной, словно каменная статуя, аккуратно положила пистолет в траву, рядом с телом Дилярова. Присела возле него на колени, проводя пальцами по внешним карманам куртки. Нащупав овальную ребристость, девушка нырнула ладонью в карман и достала из него оборонительную гранату. Тронула пальцами сегменты, обрисовывая их. Сколько было разведчиков, когда они пришли в домик на выселках? И те четверо, в немецкой форме, но с русскими душами, которые прикрывать остались? Наверняка ведь они мертвы уже, как и распластавшиеся на дороге двое разведчиков, как Диляров, смотрящий сейчас на нее невидящими глазами.
Губы девушки сжались в тонкую полоску. Настя взялась за чеку, напряглась, и с усилием дернула ее, крепко сжимая пальцами предохранительную скобу.
За последние несколько дней на ее глазах гибли те, кого она бы хотела видеть живыми. С регулярностью, которая заставила ее усомниться в том, что на свете существует справедливость. Однако они все были столь упорны в достижении цели и так рьяно стремились к ней, что понесенные жертвы казались неминуемыми и оправданными.
И по-иному быть просто не могло, если целью, их всех, разведчиков, да и ее самой, являлась Победа. Если каждый из них хотел, чтобы немцы никогда больше вооруженными не переступали пороги их домов, не были хозяевами на их земле, нужно было сражаться. И умирать.
Настя смотрела на зажатую в руке гранату долго и сосредоточенно. Изучала выпуклые, квадратные ее составляющие. И думала о той силе, что заключена внутри, страшной, ужасной и вместе с тем справедливой. Доступной и для нее, совсем еще слабой девчонки.
Казалось, будто она настолько увлеклась своим занятием, что не заметила вышедших на поляну немцев. Не услышала их криков, приказаний, и не обратила внимания на то, как трое пехотинцев обступили ее, стоящую на коленях у погибшего. И один из них присел на корточки, дотрагиваясь до плеча девушки.
Тогда Настя подняла голову, посмотрела ему в глаза и разжала ладонь. Предохранительная скоба, тонко взвизгнув, отлетела в сторону.
До взрыва оставалось три с половиной секунды.

День тридцать седьмой

— Товарищ полковник? — Голос вырвал его из задумчивости. Человек кивнул и слегка усмехнулся. Это не его настоящее звание. Просто форма, и документы, предоставленные всего лишь на время.
Как мало в мире настоящего.
— Уведите. — Человек посмотрел на сидящего немецкого офицера и двоих конвоиров, застывших по бокам от немца. Сержанты, дождавшись повторения команды от капитана Савина, бывшего, если уж начистоту, их прямым командиром, подняли пленного и скрылись с ним за дверью.
Мужчина в форме полковника, дождавшись их ухода, обратился к капитану:
— Оставьте меня, пожалуйста. На десять минут.
Савин, точно знающий настоящее звание мнимого полковника, понятливо кивнул и вышел за дверь.
Теперь небольшая комнатушка на втором этаже была полностью в распоряжении мужчины. Первым делом он положил на стол тщательно оберегаемый ранее портфель, с которым не расставался, и тут же отошел к окну.
На улице хлестал ливень. Струи воды текли по стеклу, искажая восприятие, делая внешний мир размытым и нечетким.
Мужчина провел ладонью по раме. Наклонившись вперед, прислонился лбом к стеклу, будто бы пытаясь разглядеть что-то снаружи. Бестолковое, сказать откровенно, занятие. Мало того, что лило как из ведра, так еще и затуманенное от прикосновения горячей кожи стекло все равно не давало обзора.
Впрочем, если человек и хотел куда-то заглянуть, то явно не во двор. Скорее, его внутренний взор был направлен в прошлое.
Данила Маркин и Иван Копытин передали документы красноармейцам десять дней назад. Помимо записей о расположении и характере укреплений Лысой — чрезвычайно полезной информации, — ребята отдали и дневник Эриха Вайзена, который три дня тому назад получил в свое владение стоящий сейчас у окна мужчина.
Собственноручные записи убийцы позволили добавить еще несколько имен в схему. Вместе с тем судьба самого Вайзена, как и отряда разведчиков, не была выяснена до последнего момента. Лишь сейчас обер-офицер пехотного полка, участвовавшего в облаве на отряд Терехова с примкнувшими к нему солдатами РОА, пролил свет на трагедию.
Вздохнув, мужчина отошел от окна и сел за стол. Расстегнул портфель, извлекая из него папку, и раскрыл ее. Достал из кармана портфеля карандаш и придвинул к себе нарисованную им почти месяц назад схему. Пробежал ее глазами.
Приговор. Но черт его дери, почему для исполнения его должны были погибнуть двенадцать хороших парней и толком не пожившая еще девчонка?!
И Феникс… Две недели назад четко была установлена его судьба. Нелепая и глупая смерть под бомбами своих штурмовиков.
Мужчина считал, что ему повезло. Когда на него возложили функции по контролю за проведением операции, он был действительно счастлив. Несколько приказов, шифровок, депеш — и запущенный механизм не остановится, пока не сотрет в порошок всех до единого виновных. Всех, кто был определен в стан осужденных одним документом — таблицей, имеющейся в распоряжении человека.
Молох мести перемолол всех. И мстителей, и назначенную жертву.
Где ошибка? В чем упущение или неточность?
Аккуратно выводя буквы на схеме, ниже квадрата с именем и званием командира части, мужчина в форме полковника понимал, что никакой ошибки не было. Потери, неминуемые и оправданные, являлись следствием выбранного метода войны. Можно проглотить обиду и утереться. Простить. Забыть. Сделать вид, что ничего не удалось. И тогда бы никто не погиб.
Но.
Высшая справедливость и правосудие вершатся не богами или героями. Отмщение — дело рук человека.
Под фамилией Вайзен появилась надпись «уничтожен». Первый подобный вердикт на схеме, насчитывающей еще двенадцать полностью заполненных прямоугольников.
Смотря на только что написанные буквы и вслушиваясь в себя, человек понимал, что абсолютно пуст внутри. Результат достигнут.
Легче от этого не стало.

ПОСЛЕДНИЙ ДОВОД ПОБЕЖДЕННЫХ

Нельсон

Нет, я, конечно, понимаю, что такие понятия, как «честь» и «совесть», в настоящее время следует искать лишь в словаре. И бороться с этой особенностью нынешнего общества я даже не собираюсь. Я вообще в принципе спокойно могу воспринимать почти все, что творится в мире. Но это спокойствие обязательно куда-то девается, когда дело касается лично меня. Такая гнилостно-интеллигентская черта, не находите? Сродни всяким высокоумным рассуждениям на кухне, который отчего-то приводят к паре-другой пива, а не к революции.
Ну а что поделать? Вот так вот. Чем я отличаюсь от других? Ничем, у меня две ноги, две руки, голова. Разве что содержимым этой самой головы. Но это, наверное, не моя проблема, это беда всего рода homo sapiens. Кто умнее, кто глупее, а кто просто — разумный.
Разумный, ага, как же… Вы вот лично никогда не замечали тенденцию возрастания патриотического самосознания и национальной нетерпимости в зависимости от количества участников с той и с другой стороны?
Так вот, она есть, спешу заметить. Спешу — во всех смыслах этого слова. Я вообще-то и сам не дурак побегать. Ну, знаете, так вот с плеером, с рюкзачком, можно даже по пересеченке. Расслабленно. Ну, с ускорениями, разумеется, все дела, со сменой ритма, конечно. Бег в принципе занятие полезное, тут спорить со мной мало найдется охотников. Однако когда этими упражнениями я вынужден заниматься не по своей воле, раздражает. Да и вам бы насильственная физкультура не доставила удовольствия.
Проблема в том, что вариантов у меня нет. Это самое патриотическое самосознание вкупе с неплохой физической готовностью, помноженное на подавляющее количественное преимущество, заставляет меня перебирать ногами как можно быстрее. В самом деле, чисто математически — нас двое, а преследователей десяточек. Такой хороший десяточек, без роз, без маек, в общем, не дураки совершенно. И главное, глаза у них такие, знаете… решительные.
«Валим-валим-валим» — такую команду выдал мне Бон, и ей-богу, ничего оригинальнее нельзя было придумать. Третье «валим» вообще прозвучало вполоборота — свой девиз мой отважный и спортивный друг начал претворять в жизнь немедленно. И я вынужден был признать, что это справедливо. Мы вдвоем против подобной сплоченной команды, которая превышала нас по численности в пять раз, шансов имели не много. Думаю, нас поймут и простят не только редкие прохожие, но и наши товарищи. Если, конечно, мы к ним сумеем добраться.
До поры до времени мыслишка об ином исходе нашего спортивного марафона мне и в голову не приходила. Пока я не оглянулся и вместо того, чтобы обнаружить в двух шагах от себя соратника, с огромным удивлением заметил его уже в отдалении. Бон, весь из себя такой casual, в «шерманах» и толстовке Tor Steinar был чрезвычайно хорош. Блин, он был бы особенно хорош в своем прикиде в столице да и в паре-тройке других городов, но совсем не здесь.
В общем, спекся Бон. И я даже рассуждать не стал. Остановился, повернулся и направился к нему, восстанавливая дыхание. Естественно, при любом нормальном забеге оно собьется. Соратник, вон, вообще загнулся: уперся руками в колени, и дышит так, что мне отсюда слышно. Впрочем, и преследователи наши были немногим лучше. Затормаживали, переходя с бега на шаг, останавливались. Вот честно, налети они сейчас на Бона, я бы без раздумий дал деру, не стал подходить. Однако эти черти, видимо, чувствуя мои моральные терзания, прыгать на одного не решались. Естественно, двоих положить куда как интереснее. Да и героичнее. Можно не останавливаться на «крысах» и «навозе», а замахнуться на новые, не изведанные пока вершины вроде победы над столичными хулиганами.
Самое правильное в этой ситуации было бы мне втопить со всех ног. Состав совершенно не равен, и никто бы меня не осудил. Да к тому же не сказать, будто я весь из себя боец и постоянный участник «забивонов». Ну и немаловажным фактором в пользу единоличного отступления было мое шестое чувство. Оно четко и ясно давало мне понять, что никаким fair play тут и не пахнет. В общем, надо было бежать.
А я не стал. И объяснить я это вряд ли когда-то смогу. Вроде бы не дурак и прекрасно понимал, что за этим последует. Однако даже я не мог предположить, насколько все будет серьезно.
Вошел с ногой и правым кроссом сразу завалил соперника. Чего-то подобного я и ожидал. Не бегун он, акционер, и, в общем, тут он рассчитал правильно. Как-то не решались они прыгать, тоже дышали тяжело, а Бон просто разогнулся быстро, шагнул с ногой, зарядив в живот, и тут же — крепкое добивание в челюсть сверху вниз.
Собственно, его «бей!», раздавшееся на выдохе после удара, было мне и не нужно. Я как раз ловил его движение, и синхронно с громким, оглушительно костяным звуком удара кулака, со всей старательностью выносил ближнему коленку. Коротко, сильно, снизу вверх, с задней ноги. Хорошо получилось, с гарантированной травмой. Плюс к тому мой оппонент чуть ли не подпрыгнул, стараясь сохранить равновесие, и дал мне возможность толкнуть его назад, на своих друзей-товарищей.
Именно этот вариант, когда мы начнем первыми, был единственно правильным. Он давал нам хотя бы мизерные, но шансы на приемлемый исход. Далеко не каждый морально готов к немедленной, жестокой драке, где реально могут покалечить. И это должно было сыграть нам на руку. Так проходило несколько раз даже лично в моей практике. Бон, будучи гораздо более авторитетным бойцом, понимал это не хуже меня. Возможность погнать десятерых была не пустыми понтами, а насущной для нас необходимостью.
Ноги-ноги-ноги… С этого начинается. Но далеко не обязательно подобное начало гарантирует успех. Бон, конечно, идеально провел свой первый прямой, однако выходил на удар в живот с шагом, одним движением, и плюс к тому его соперник просто не ожидал этого. Подобные обстоятельства и позволили удару пройти. То, что пытался продемонстрировать мой следующий соперник, было из арсенала единоборств. Спортивных единоборств, на мой взгляд, весьма хорошего вида спорта помимо всего прочего. Но именно — спорта. Тягучий, длинный вывод колена вверх, и лишь затем его распрямление с теоретическим резким тычком в «солнышко». Мне же, с моей стороны, достаточно было сделать все гораздо проще. Уже находясь в движении, я просто шагнул навстречу, сбивая коротко ладонью низко расположенную правую руку. И все, что мне оставалось, — лишь вкрутить локоть в скулу, заканчивая этот самый шаг. Гораздо быстрее, нежели его задуманный длинный удар. Плюс к тому, любое сближение на дистанцию удара руки заранее нивелирует удар ногой. Он, даже если удастся, уже не будет сильным и не сможет остановить соперника.
И вот тут уже досталось мне. Хороший, не очень акцентированный, но сам по себе достаточно тяжелый удар в бок ногой. Он не пробил печень, но его хватило, чтобы качнуть меня в сторону. Тем самым я терял темп, ограничивал себя в движении. А после уже без затей кто-то вцепился в футболку, разрывая ее, дергая на себя. И это тоже заставило затормозить, остаться на месте. Что в окружении трех-четырех человек уже равносильно поражению. Я прихватил руку напавшего, выворачивая ее в локте, стараясь хотя бы таким нехитрым способом избавиться от захвата, но дальше уже ничего не успел. Потому что пустил за спину.
Собственно, может, это и не стало бы особой проблемой, если б не одно очень значимое обстоятельство, к сожалению, особое хождение имеющее именно на периферии. Ладно бы оппоненты были просто «на говне». Тогда можно было бы отделаться рассечением, синяками, ну и подобной всякой ерундой. Или сотрясением. Однако мне тривиально, в стиле, видимо, каких-то местных разборок, сунули в печень нож.
На тренировках я неоднократно получал по разным жизненно важным местам. И печень, пожалуй, самое неприятное по ощущениям. Подгибаются ноги, вздохнуть толком не можешь, и тебя накрывает резкая, сильная боль. Так вот, ощущение от ножа было примерно такое — пробитие, но в пару десятков раз сильнее и жестче. И если на тренировке партнер сразу же остановится, не станет тебя добивать, то тут, на улице, ситуация была совершенно иная.
У ублюдка хватило ума сунуть нож еще несколько раз, а потом меня просто сбили с ног. О каком-то сопротивлении я уже не помышлял. Мало-мальски будучи знакомым с человеческой физиологией и строением тела, я осознавал, что произошло. Боль, разбухая по всему телу, не давала мне даже толком открыть рот для крика. Кружилась голова и темнело перед глазами. Однако с анатомией у гаденышей, порезавших меня, видимо, было туго. Или, может, опущенные мои руки так сладко манили. В общем, уже на асфальте меня еще и хорошенько взяли в кеды.
Причем, знаете, что было самое дерьмовое? То, что удары с каждой секундой я чувствовал все хуже и хуже. Я просто проваливался в черную дыру, в кружащуюся перед глазами воронку. И пробитый пеналь по моему затылку был лишним. А может быть, и нет. Наверняка врачи должны были точно установить причину смерти. Хотя… кому оно надо?
Мне-то было точно все равно. Я умер.

Медицинского образования у меня нет. Но, на мой взгляд, ранение в печень гарантировало мне попадание в потусторонний мир в качестве постоянного его обитателя. Долгую такую прописку, сроком в вечность. Однако как там говорилось: «Я мыслю, следовательно, я существую»? Из всей фразы помню только ergo. И, знаете, ни капельки не стыдно.
Я к чему это. Если мыслю, значит, существую. Если существую, пора бы и удостовериться в этом. Именно с этой мыслью я и открыл глаза — ровный, выбеленный потолок. Моргнув, я скосил взгляд в сторону.
Я не знаток не только смертельных ранений, но и в вопросах богословских тоже подкован не айс. Но уж определить, что нахожусь не в чистилище, не в раю и не в аду, моих познаний хватило. Все было гораздо тривиальнее и проще: место моего нахождения более всего напоминало больничную палату. Собственно, мое бренное тело лежало на больничной койке, очень такой простенькой, пружинной, с решетчатой, железной стенкой. Справа, в пределах досягаемости моей руки, находилась тумбочка, чуть выше нее — небольшое зеркало.
Коротко хмыкнув, я удивленно качнул головой и откинул одеяло, намереваясь наконец-то встать с кровати. И тут меня ждало жестокое разочарование.
Начнем с того, что под одеялом я был в костюме Адама. Впрочем, даже хуже — совершенно без фигового листка. Второе же мое открытие на несколько секунд даже отбило охоту шутить. Я сел на кровати, наклонился, внимательно исследуя пальцами стальную полосу у себя на лодыжке. Повернул ее, благо, была она достаточно свободно одета, и обнаружил замок, сковывающий через дужку кандалы и цепь, идущую… мне пришлось наклониться, держась за кровать, чтобы выяснить, что второй конец цепи оказался приварен к ее раме. Вот так. Такая вот, блин, больница.

Честно говоря, я испугался. Посудите сами — голышом, один-одинешенек, в какой-то палате, к тому же пристегнутый цепью к кровати. Поневоле в голове закрутились самые разные сценарии, рожденные моим воображением, отравленным современным кинематографом. Народу-то, который слегка, а местами и очень даже не в себе, предостаточно. И пишут об этом, и показывают, а фильмы некоторые, вроде «Пилы» и «Хостела», вообще стали настолько культовыми, что новое течение образовали в киноиндустрии.
Никогда не питал к обычному «мясу» пристрастия. И в главной роли в подобном «хорроре» сниматься мне не улыбалось. Тем более что неизвестно, насколько реально это шоу.
Может, конечно, розыгрыш. Сознание как-то попыталось уцепиться за это предположение, но волевым усилием я отогнал спасительную мысль. Принуждая себя рассуждать здраво и рассматривать любые варианты. Хорошо, пусть розыгрыш. Давайте проверим данное умозаключение следующим образом: а есть ли здесь скрытые камеры?
Уже осматриваясь, я осознал абсурдность своего предположения. Скрытые камеры на то и скрытые, что увидеть их нельзя. Да и вряд ли кто-то стал бы без моей воли вот так ограничивать мою свободу. Как ни крути, при грамотном подходе это уголовная статья. А с другой стороны… с другой стороны, нам было прямо заявлено, когда мы спрыгивали с «собаки», что «здесь не Россия». Ну и много еще чего говорили, что повторять в приличном обществе я поостерегусь.
Ну да бог им судья. Вернее, в данном случае аллах. Короче, вывод такой: камер я не вижу, а использование меня в качестве кандидата в реалити-шоу сомнительно.
Переходим, получается, к другому варианту. Негативному. Значит, моим согласием никто интересоваться и не собирается. Соответственно… Так, и что у нас дальше? А дальше у нас совершенно фиговые выводы, которые мы пока делать остережемся. Стоп.
Действительно, полный стоп. При этой мысли я даже удивленно покачал головой. Как я вообще мог об этом забыть? Ведь по моим личным, субъективным впечатлениям, меня убили! А я тут сижу и разную бредятину развожу!
Первым делом я провел ладонью по лицу. Ну, в общем, все в порядке, без ссадин, без ран, никаких повреждений. Нос на месте — отдельно ощупал. Посмотрел на себя, вниз, обозревая то, что доступно. Синяков нет. Провел ладонью по спине, справа, слева, да вообще, куда дотянулся, и не обнаружил никаких следов ранений.
Интересная история. Вот теперь я действительно был сбит с толку. По какой причине и вследствие чего я попал в больничку, я помнил полностью, в деталях. Весь этот злосчастный выезд могу пересказать по часам. И как нас догнали, и как мы в махач свалились, и как меня пырнули, помню точно. Как сознание гасло, помню. И боль тоже — помню. Как так получилось, что никаких следов на мне нет?
Вот теперь было впору рассматривать любые варианты. Начиная от переноса меня куда-то инопланетянами и заканчивая параллельными мирами, прошлым, будущим, ну и тому подобным. Потому что бесследно подобные ранения не исчезают. Говорил уже — я не специалист, но хоть что-то должно было остаться!
Мягко говоря, я был сбит с толку. Вообще всегда привык держать руку на пульсе, привык разбираться в том, что происходит. И образовавшиеся непонятки меня совершенно не радовали. Неизвестность тем и страшна, что больше всего ты сам себя изводишь — мыслями, предположениями и страхом.
Я снова посмотрел на свою ногу, согнулся, дернув на себя цепь. Естественно, она не поддалась. Естественно, звякнула о раму кровати. Какой смысл в этом? Ну, хотя бы, просто чтобы убедиться в реальности происходящего. Хоть так пока.

Первое посещение состоялось через пару часов. Сами понимаете, мое восприятие времени в данном случае субъективно. Никто не озаботился о часах для меня. Точно могу сказать одно — я к тому времени достаточно сильно проголодался. И если никто не собирался морить меня голодом, пора бы было предоставить обед или ужин.
Дверь, лязгнув внешними запорами, открылась. Я, уставившись с интересом и, не скрою, волнением в дверной проем, увидел женщину в неком подобии униформы. Судя по переднику, скромной кофте и какому-то странному чепцу, женщина была горничной. Ну, условно, конечно. Это слово я выбрал, потому что ничего другого в голову не пришло.
Перед собой она катила столик на колесиках, что весьма походило на попытку все же выдать мне долгожданный обед. Я, помня о своей одежде, а точнее, полном отсутствии таковой, вполне логично прикрылся одеялом и устроился удобнее, облокотившись о подушку и спинку кровати. Женщина же, совершенно не обращая на меня внимания, подкатила столик ближе, сняла с него ткань, открывая тарелки и завернутые в маленькое полотенце столовые приборы. Так и не взглянув на меня, молча развернулась и вышла из комнаты.
Вообще это походило на какой-то спектакль. Ну, или представление специально для меня. Со мной никто не общается, не заговаривает, на мои реплики не отвечает. Надо признать, что если смыслом этого поведения является нагнетание таинственности, то своей цели актерский состав достиг. Впрочем… аппетита меня это не лишило в любом случае.
Данный вывод я сделал, уже спустив ноги с кровати, переместившись к тому краю, где как раз и крепилась цепь. Прикрылся одеялом, накинув его на чресла, подвинул поудобнее столик, наконец-то разглядев в полной мере, чем меня собирались кормить. Чего-то такого необычного не было, да я и не ждал деликатесов. Жареный картофель, крупно, дольками, отдельно на тарелке бифштекс, салат из капусты и компот в граненом стакане. Я не осведомлен, чем там в настоящих больницах кормят, но поданными блюдами был в полной мере доволен. Вытянул из полотенца вилку и нож, быстро разделал мясо, отметив с сожалением отсутствие соуса. При всем при этом я постоянно кидал взгляд вбок, на открытую дверь. Закрыть ее никто не потрудился, и я рассчитывал на то, что меня посетит кто-то еще. Ведь сам я, по понятным причинам, выйти был не в состоянии.
Расчет мой оказался верен. Я только-только приступил к трапезе, как в комнату вошла целая делегация. Во-первых, высокий, крепкий мужчина, облаченный в полувоенный костюм. Вернее, как полувоенный. В большей степени он напоминал именно форму — брюки, достаточно свободные, китель, подпоясанный ремнем, все темно-серой расцветки. Вот только излишества в виде погон, пуговиц с орлами, там, ну или свастикой, знаки различия разные отсутствовали. Именно этим критерием я руководствовался, говоря «полувоенный». Кстати, свастика. Мысль эту я уловил и тут же понял, почему именно она мне пришла в голову. Цвет униформы весьма напоминал «фельдграу», известный мне, да и любому другому, кто хоть раз смотрел военные фильмы. Внимательно присмотревшись к мужчине, после секундных колебаний я все же решил, что это стилизация. Китель и брюки в большей степени напоминали современную американскую или бундесвер по эргономике. Не было той, ну, как выразиться, строгости линий, что ли. И карманы нагрудные, я точно помню, там узкие были, а тут нашитые, явно тактические. Ну и ремень, с обычной пряжкой.
Хотя, что это я о шмотках? Лицо заслуживало больше внимания, нежели одежда. Подобное высокомерно-презрительное и одновременно отстраненное выражение вы можете увидеть в маршрутке, на сиденье сразу за водителем, и у окна в переполненном автобусе. Не могу сказать, что мне было ого-го как смешно, но в какой-то мере улыбнуло. Плюс к тому следом за мужчиной зашел еще один. Поставил принесенный с собой стул, на который величественно опустился первый, только утверждая меня в мысли о дешевых понтах. Затем обстановка моей палаты пополнилась еще одним стулом и столиком на колесах, на поверхности которого лежала стопка бумаги и стояла чернильница.
Я вынужденно прекратил прием пищи, положил аккуратно вилку на стол и постарался принять позу как можно достойнее. Особых неудобств по поводу своего внешнего вида я не испытывал — в конце концов, это не я так себя одел. Вернее, раздел.
— Имя, фамилия? — подал голос мужчина за столом. Второй, внимательно уставившись на меня, скрестил руки на груди.
— Можно я доем? Здравствуйте, — попытался я забросить пробный шар. В самом деле, какой смысл мне что-то приносить, если не давать утолить голод.
— Нет, — неожиданно опроверг мои умозаключения мужчина. — Отвечай на вопрос, есть будешь потом.
Мое приветствие он проигнорировал. Интересно, они все невежливые такие или тут надо употреблять какие-то другие слова? Нам ведь тут, как помнится, «не Россия». Но, во-первых, я не знаю ни слова на местном великом и могучем. Во-вторых, на наследников всяких там разноцветных орд мои нынешние посетители были не похожи. У обоих типично европейский тип лица.
Я, скрывая нервозность, провел пальцами по шее — зачесалась, зараза — и честно назвал свое имя и фамилию.
Вопрошающий, черканув пару строк, вновь взглянул на меня:
— Год и место рождения.
— Восемьдесят шестой, город-герой Москва, — вновь был я предельно откровенен. И только произнеся, заметил, что мой ответ остался незаписанным. Человек, отложив ручку в сторону, внимательно посмотрел на меня:
— Повтори.
— Год моего рождения одна тысяча девятьсот восемьдесят шестой от рождества Христова. Зарегистрирован и проживаю в столице нашей родины, городе-герое Москве, — постарался я дать максимально развернутый ответ.
Допрашивающий меня человек переглянулся со вторым, горделиво восседающем на стуле, и вновь уставился на меня. На лице его было написано явное недоумение. Второй, которого я для себя определил как главного, также рассматривал меня с интересом. Судя по всему, известие о том, что я являюсь столичным жителем и мне двадцать два года, сильно удивило их. Через секунду обряженный в стилизованную под период ВОВ форму главный кивнул своему подчиненному:
— Пиши все.
Тот незамедлительно последовал указанию:
— Национальность?
— Русский, — немного напрягся я. Вопрос о национальности в современной России был для многих больным. Не исключено, что и эти ряженые повернуты на нем.
— Каков твой статус? Кому ты принадлежишь? — Честно говоря, вопрос поставил меня в тупик. Я сморщил лоб, постаравшись найти на него приемлемый ответ.
— Гражданин РФ. Российской Федерации. При мне паспорт должен быть. — Признаться, я был сбит с толку. Вопросы, их тон, антураж, с которым был обставлен сам допрос, неожиданно затянувшиеся раны — всему этому я не мог найти объяснения. Мои собеседники тоже не спешили мне его дать.
— Нет у тебя никакого паспорта. Ты был в одном тряпье, — возразил человек за столом. И тут же вклинился другой, тот самый «главный»:
— Нет и быть не может у тебя паспорта, унтерменш. Не морочь голову. Откуда ты взялся?
Нормально. Я невольно вгляделся в автора последнего пассажа. Похоже, фашистская форма не очень хорошо отразилась на его душевном здоровье. Честно вам скажу, от жесткого ответа меня удержала цепь, которой я был прикован к кровати.
— Позвоните и пробейте тогда. Это не проблема. Я вам телефон скажу, все свои адресные данные. И вообще, вам не кажется, что пора бы и представиться? И рассказать мне, что это за место?
В конце концов, все имеет свои границы. И этот дешевый балаган тоже обязан был рано или поздно закончиться. Не то что бы я был сильно оскорблен. Я не претендовал сейчас на уважение с их стороны, мне был необходим лишь тот минимум информации, который я озвучил в своем вопросе.
— Это место, где ТЫ отвечаешь на вопросы, рвань! — резко оборвал меня сидящий за столом человек. — Ты, может, и в школе учился?
Не расслышать издевку в вопросе было невозможно.
— Учился. В 479-й, имени маршала Чуйкова! — выпалил я.
Хлопнув ладонями по коленям, главный поднялся на ноги. Лицо его, изнеженное, холеное, исказила гримаса злости:
— Здесь я хозяин. Это мои наследственные земли, унтерменш, принадлежащие мне, и генерал-комиссар мне здесь не указ. Я сделаю с тобой что захочу и получу ответы, которые мне нужны. Ты должен молиться за мою сестру, которую вы, двое оборванцев, заинтересовали! Именно благодаря ей вы не подохли на дороге, а получили лечение и еду! Так что, щенок, я последний раз повторяю: откуда ты? Только учти, что округ Москва — закрытое образование. И русских там очень мало. А те, что есть, носят метки, как, собственно, и все остальные унтерменши, — он сделал небольшую паузу, смотря на меня. — И потрудись объяснить, почему этой метки нет у тебя.
Я растерянно переводил взгляд с одного на другого. Такое ощущение, что мне дали роль в каком-то идиотском представлении с весьма недурственной игрой актеров. И, черт побери, лучше бы тут были камеры скрытые. Я не стесняясь, сильно ущипнул себя. Поморщившись от боли, констатировал, что не сплю. Что делать дальше я совершенно не представлял, и спросил первое, пришедшее на ум:
— Простите… а какой сейчас год?
Покачав головой с видом глубочайшего недоумения, главный коротко бросил своему подчиненному:
— Скажи, чтобы доктор поднялся. Пусть проверит, — и тут же, не прощаясь, удалился.
Я молча проводил его глазами. Оставшийся со мной мужчина делать этого не стал. Он просто поднялся со своего стула, безмолвно собирая в одну кучу стопку листов. Вытер о край одного из них перо ручки и выкатил столик за дверь. Через секунду вернулся за стулом, вынес его и щелкнул замком, запирая меня.
Странно, но аппетит меня покинул. Тем не менее не пропадать же добру. Я снова взялся за вилку и принялся за еду, машинально прокручивая в уме всю беседу. Много времени мне на это не потребовалось, я и доел быстро, и обдумал все моментально. Если допустить, хотя бы на секунду допустить, что все сейчас высказанное правда…
Я снова коснулся спины, провел по позвоночнику, справа от него, слева. Не нащупал ни рубца, ни заживающей раны. Наверное, каждый из нас любит определенность, и я не исключение. Мне было абсолютно ясно, что еще совсем недавно я умер. И теперь я очнулся в месте, где есть унтерменши с метками, округ Москва и генерал-комиссар. Мне было известно лишь одно государственное образование, где присутствовало все перечисленное. И называлось оно — Третий рейх.
После этой глобальной мысли пришла другая, несколько проще и гораздо приземленнее. С неудовольствием услышав громкое бурчание из живота, я покосился на дверь. Потом, спустившись с кровати и чудно переступая ногами, чтобы не мешалась цепь, заглянул под свисающую простынь. То, что я обнаружил там, заставило меня грустно ухмыльнуться и употребить парочку непарламентских выражений. Однако, понятное дело, других вариантов не предусматривалось. Поэтому, вновь кинув взгляд на дверь, я вытянул из-под кровати ночной горшок.

Окно было своеобразным эквивалентом часов для меня. Там, за окном, было темно или светло с разной интенсивностью, и это было единственным понятием времени. Я помню определение «биологические часы» и примерно понимаю, что оно означает. Судя по тому, что я не испытывал дискомфорта, продолжительность дня и ночи в месте, в котором я оказался, была нормальной. Хотя, с другой стороны, в своих поездках по разным часовым поясам нашей огромной родины я также не обламывался со временем, быстро приспосабливаясь к другому временному режиму.
Зато каждый мой день был в высшей степени упорядоченным. Судя по всему, в одно и то же время мне подавали завтрак. Питательная гречневая, овсяная или пшенная каша, бутерброды с джемом или маслом и кофе. Без приколов, вполне серьезно говорю: вся еда в высшей степени вкусная. Джем шикарный, абрикосовый, каша хорошо приготовлена, и кофе, такое ощущение, прямо из автомата. Завтрак закатывала на неизменном столике все та же женщина, упрямо не желающая со мной разговаривать, забирала мои отходы жизнедеятельности и уходила, чтобы через определенный, регламентированный промежуток времени вернуться. Мне лень было считать посекундно, но я как раз успевал съесть все, что было принесено. Затем женщина меня покидала вместе со столиком, и навещал доктор. Такой невысокий упитанный мужчина преклонных лет, с широкими залысинами на круглой голове, в той же серо-зеленой форме.
Разговор у нас с ним сложился односторонний: он спрашивал, я отвечал. После парочки моих вопросов, канувших в пустоту, доктор мягко предупредил, что еще одна попытка выведать у него что-либо закончится для меня плохо.
И, знаете, я послушался. Исправно выдавал всю требуемую информацию, решив отложить бунт и звонки по правоохранительным органам на потом. Когда с меня снимут наконец-таки опостылевшую цепь и в пределах досягаемости будет хоть чей-то мобильник.
Беседа с доктором длилась недолго. Вряд ли больше часа. После этого он меня покидал, и мне приносили обед, который так же четко по часам забирала молчаливая женщина. Во второй половине дня я был предоставлен самому себе и мог предаваться своему основному занятию — откровенному плеванию в потолок.
Таким вот образом минули первые два дня, за которые я более-менее привык к питанию и режиму. На третий, сразу после завтрака, устоявшееся положение вещей было нарушено.
Вместо доктора сразу после завтрака заявился мужчина, помогавший ранее допрашивать меня. На сей раз он был в одиночестве, без своего главного и без стола на колесиках. Ограничился лишь стулом, который установил в нескольких шагах от моей койки. Пару секунду он разглядывал меня, обернутого одеялом на манер римского патриция, затем, тяжело вздохнув, сел на стул.
— Меня зовут Павел. Запомни это, — наконец мужчина представился, как это и принято в приличном обществе.
— Запомнил, — охотно ответил я.
— Не буду вокруг да около ходить. Доктор пришел к выводу, что ты здоров. И физически, и морально.
Я пожал плечами. На мой взгляд, доктор требовался не мне, а всей этой банде комедиантов.
— Честно говоря, я в тупике, — поделился со мной Павел. — Какая-то ерунда. Ты настаиваешь на том, что говорил? Что ты из России и что родился в тысяча девятьсот восемьдесят шестом?
— Настаиваю, — мстительно ответил я. — И еще я гражданин РФ. Имею права, гарантированные мне Конституцией, которые охраняются законом.
Павел от этих слов просто отмахнулся. Скривился, словно от зубной боли.
— Не знаю, зачем вам это надо. Обоим. Но показания у вас сходятся, один в один. Какая-то идиотская «фирма»…
— Я так понимаю, Бон тоже здесь? — не утерпел я.
— Не перебивай меня, щенок! — вспыхнул Павел, ткнул в мою сторону угрожающе указательным пальцем. — Рот откроешь, когда я разрешу! Понял?
— Понял, — тут же пошел я на попятную. Хотя чего тут скрывать, непонятно.
Воцарилось молчание. Павел размышлял, хмуря брови, а я занимался тем, что внимательно рассматривал его.
Мужчина средних лет. Подтянутый, сухощавый, с ежиком седоватых волос. В военной камуфлированной форме расцветки «олива».
— Мы вот как сделаем, — наконец подал он голос. — Фройляйн Грета утеряла к вам интерес. К обоим. Господин Альбрехт считает вас сумасшедшими. Нужно объяснять, что это значит? — поднял он на меня глаза.
Честно говоря, объяснение лишним бы не было. Ну, считает и считает, что дальше-то? На мой взгляд, это лично его проблемы, которые нас не касаются. Хотя, признаться, из головы никак не шло наше триумфальное излечение. Как вообще быть с тем, что меня, по моим субъективным ощущениям, убили?
— Вы в курсе вообще, что я мертвый? — ответил я явно не то, что ожидал от меня услышать допрашивающий.
Несколько секунд Павел озадаченно смотрел на меня. Затем, горько усмехнувшись, произнес:
— Шутишь. Ну, шути, шути… Ты мертвым здесь станешь запросто. Ты, может, и псих, но в голову свою дебильную вдолби — ты никто здесь. Нет тебя. Ты даже не принадлежишь никому, никто за тебя не спросит компенсацию. Пустое место. Господин Альбрехт не любит сумасшедших, терпеть их не может. Знаешь, что отделяет тебя от того, чтобы быть выброшенным в навозную яму?
Я вполне ожидаемо качнул головой в жесте отрицания.
— То, что он забыл про тебя. И то, что они с сестрой, фройляйн Гретой, сейчас в округе. Когда они вернутся, господин про тебя обязательно вспомнит. И поинтересуется результатами обследования доктора. Ты хочешь стать удобрением, щенок?
Меня пробрало. Черт побери, а если этот Павел говорит правду? Каждая шутка и каждый розыгрыш должны иметь пределы. А сейчас я был уверен, что Павел говорит искренне и сам верит в то, что произносит. Он был убедителен не меньше, чем цепь на моей ноге.
Мне не хотелось стать удобрением. И я покачал головой.
— Умеешь читать и писать? На каком? — неожиданно сменил тему Павел.
— Русский, немецкий, английский.
— Завтра уходит колонна по владениям. Поедете с ней. Оба. Сейчас тебя отведут к господину Хайнриху, это младший брат господина. Будь вежлив с ним и не пререкайся, ни в коем случае. Господин Хайнрих… — Павел помедлил несколько секунд, подыскивая слова. — В общем, ему просто плевать на тебя. Так что не серди его, это главное. Когда он предложит работу, соглашайся. На любую.
Мой собеседник замолчал, видимо, прикидывая, все ли он сказал. Встрепенулся:
— Да, если предложит тебя отпустить, не соглашайся. Это шутка. Отпустит в ближайшую канаву.
Выговорившись, Павел поднялся, взялся за стул и направился вместе с ним к двери. Подойдя к ней, обернулся. Усмехнулся криво:
— Иногда следует делать хорошие дела. Просто так. Запомни это, blodsinnig.

После Павла, повергнувшего меня в состояние тихого ужаса, в моей палате появился ранее не виденный персонаж. В той же военной униформе, высокий, крепко сложенный, с резкими, твердыми чертами лица. Ярко выраженный подбородок, разделенный на две части, широкие скулы, тонкий, с узкими крыльями, хищный длинный нос. Нависающие надбровные дуги, глубоко запрятанные темные глаза. Высокие брови, короткая стрижка темно-русых волос. Подойдя к моей койке, он бросил мне в ноги сверток одежды, посмотрел на меня и произнес:
— Одевайся. Выполняй все мои команды беспрекословно. Никаких вопросов, только исполнение. Если тебе это ясно и ты готов это выполнять, скажи «да».
— Да, готов! — как можно понятнее постарался выразить я свою позицию. Мужчина кивнул, присел на корточки, откинул одеяло, разомкнул ключом замок на моей лодыжке. Поднялся, отошел на пару шагов, явно собираясь присутствовать при моем переодевании. Думаете, это стеснило меня? Да ни капельки. Я встал, развязал бечевку на одежде, скрученной в рулон, расправил ее, обнаружив простецкие штаны свободного кроя, ремень, по всей видимости, брезентовый и рубашку. Вещи были, судя по всему, удобные, сшитые добротно, без махров по краям, с ровными швами. Цветом — нечто напоминающее фиолетовый. Ко всей этой одежде, к моему сожалению, не полагалось нижнего белья. Не мог я не заметить и отсутствие обуви с носками. Было бы логично предположить, что невыдача мне обуви обуславливается опасением, что я могу сбежать. Но вот каким образом на мой гипотетический побег повлияли бы трусы?
В общем, в предложенное я облачился очень быстро. Штаны, подпоясался, а рубашку навыпуск. Последнее не вызвало никаких нареканий у мужчины. Закончив, я посмотрел на него, а тот, удовлетворенный моим внешним видом, дал новые указания:
— Выходи. Поворачивай налево. Я буду идти сзади тебя. Руки положи за спиной, ладони сожми, чтобы я их видел. Когда будешь идти, слушай мои указания. Идешь вниз, в ванную комнату. Там моешься тщательно, дабы от тебя не воняло как от животного, и затем выходишь из дома. Господин Хайнрих подойдет через двадцать минут, и к этому времени ты уже должен быть готов. Тебе запрещено что-то спрашивать и запрещено не отвечать на вопросы. Неповиновение приказу будет расценено как побег с самыми печальными для твоего здоровья последствиями. Если тебе все ясно, скажи «да».
Вот интересно, что он меня все время спрашивает? Я что, похож на дебила или душевнобольного, что ли? Осекшись, я внезапно вспомнил, что меня как раз таки и считают психом.
— Да, мне все ясно! — Я поднялся с кровати.

Закончив гигиенические процедуры, а затем одевшись в выданное обмундирование, я следом за своим провожатым вышел на улицу. Тут мне пришлось основательно зажмуриться, поскольку в глаза сразу же нещадно ударило солнце. Я был вынужден пробормотать нечто вроде «стой», и пару минут усиленно моргать и морщиться, пока более-менее не привык к солнечному свету.
— Лучше? — Вопрос задал другой голос.
Я повернулся, посмотрел через щелки век на молодого, светловолосого парня моего роста. Видимо, именно о нем говорил мне конвоир как о человеке, которому запрещено перечить.
— Давно не был на солнце, — постарался я оправдаться, сделал пару шагов в сторону, чтобы не смотреть на раскаленный шар на небе и хоть немного поберечь глаза.
— Это понятно. Мы немного не рассчитали. Но сегодня просто прекрасная погода, и жаль проводить день в помещении. Ты, как никто другой, должен это понимать! — Последнюю фразу молодой человек сопроводил легким смешком. Ну что ж, хорошо смеется тот, кто смеется последним. Не я придумал, не мне менять. Помня о предупреждении Павла, я только улыбнулся вежливо, и для поддержания разговора добавил:
— Да уж!
— Действительно, тебе неудобно. Пойдем за мной! — решительно объявил собеседник свое мнение, и мне не оставалось ничего, кроме как последовать за ним. Считай что вслепую, прикрывая глаза козырьком ладони. При этом подумалось, что зря мне тот суровый мужчина пенял про побег и какие-то неадекватные действия. Я сейчас ходил-то с трудом, куда мне было еще и бегать?
Как оказалось, положившись на молодого человека, я ничуть не прогадал. Привел он меня в прелестную резную, вернее даже, ажурную какую-то беседку. Само это произведение искусства, в свою очередь, было скрыто меж высокими зарослями сирени и черемухи, что добавляло не только тень, но и насыщало воздух умопомрачительным запахом. Парень легко уселся на лавку беседки, одернув свои серо-зеленого цвета брюки, и с любопытством посмотрел на меня. Да и я, в свою очередь, не стал скрывать заинтересованности, отметив правильные, красивые черты лица, твердый, волевой подбородок, светло-серые глаза, неожиданно пушистые ресницы и высокий лоб моего собеседника. Некий сплав молодости и знаковых таких, говорящих признаков. Это я про подбородок и лоб. Подобное принято называть «породой». Когда хотят подчеркнуть благородство кровей, чистоту происхождения, специальный отбор поколений. По крайней мере, мне на ум приходило именно это определение.
— Ну вот. Так будет гораздо лучше! — обезоруживающе улыбнулся молодой человек и тут же предложил: — Проясним создавшееся положение?
— С удовольствием! — вернул я вежливую улыбку, но внутренне несколько подобрался. Давешний мужчина, так сурово меня наставлявший, остановился чуть поодаль от беседки, внимательно за мной наблюдая.
Интересная штука получается. Судя по такому жесткому контролю, во мне видят какую-то угрозу. Хотя сам я совершенно не в курсе, какую же опасность я могу представлять. О чем это может свидетельствовать? О необычностях и тайнах во мне или о том, что место, куда я попал, опасно в принципе?
— Этот фольварк принадлежит моей семье. Ты хочешь остаться служить нам или отправишься на, как вы говорите, «вольные хлеба»? — Парень достал из нагрудного кармана небольшую расческу и аккуратно подровнял пробор волос, не переставая при этом испытующе смотреть на меня. Кстати, говорил он не совсем чисто. В смысле, что русский не был его родным языком, сразу чувствовался акцент.
— Очень интересный вопрос… — похолодел я внутренне, вспомнив, о чем меня предупреждали буквально полчаса назад. — Знаете, я ничего не соображаю в этом мире. Просто совершенно. Поэтому, если есть возможность, я бы хотел остаться пока здесь, получить работу, которая будет мне по силам, и слегка разобраться в том, что меня окружает!
Видимо, подобная моя откровенность понравилась собеседнику. Молодой человек кивнул, принимая мой ответ, откинулся на спинку скамейки, скрестив руки на груди и продолжая меня рассматривать с искренним любопытством.
Я же, не решаясь присесть, неловко переминался с ноги на ногу. Почему-то мне казалось, что сидеть в присутствии хозяина «фольварка» мне не дозволяется.
— Ты интересен. Не понимаю, каким образом ты попал в мой мир из другого. Может быть, ты просто сумасшедший? — выдвинул он версию через несколько секунд.
Откровенно говоря, назойливое повторение этого предположения меня уже не смешило. Так, глядишь, я и сам когда-нибудь поверю, что у меня действительно сдвиг по фазе.
— Нет-нет, что вы! — поспешил я успокоить парня. — Психически я полностью здоров! Можно сказать, я вообще удивительно здоров для умершего человека!
Мой собеседник кивнул и улыбнулся. От этого у него появились задорные ямочки на щеках, которые прибавили ему чуточку обаяния. Должен отметить, что парень в целом производил отличное впечатление. И прежде всего из-за собственной уверенности. Харизма у него потрясающая. Я по характеру не люблю быть в подчиненном положении, терпеть не могу подобное, но тут мой собеседник доминировал, и я ничего не мог и не хотел с этим поделать.
— Да-да, — продолжая улыбаться, ответил он, — то, что ты рассказал, заставило меня думать, что ты ненормальный. А психов я не люблю. Им одна дорога — в могилу.
Меня несколько покоробило это высказывание. Не то чтобы меня сильно волновала судьба душевнобольных разных мастей, но это безапелляционное высказывание в стиле «мы, Николай Второй», как-то резануло по сердцу. Да и позиция по поводу безальтернативной дороги для бедняг заставляла задуматься, в своем ли уме сам симпатичный и улыбчивый парняга, сидящий напротив. Похоже, нетерпимость к душевнобольным здесь является семейной чертой.
— Ну да ладно! — хлопнул молодой человек ладонями по коленкам. — Пусть ты не сумасшедший и действительно свалился мне на голову из какого-то другого мира. Что будешь делать? Чем заниматься, какая работа тебе по силам?
— Боюсь, что основная моя профессия здесь не пригодится — я юрист. Слегка шарю в компах. Вот, собственно, и все — обстоятельно подбил я итоги. И при этом развел руками, поймав себя на том, что несколько виновато улыбаюсь. Сопротивляться моральному давлению моего собеседника было просто невозможно.
— Юрист из недочеловека — это действительно смешно, — весело согласился парень, и тут же добавил: — Читать и писать умеешь, считать, так?
Я ответил утвердительно, подкрепив свой ответ еще и кивком. Читать и писать я умел, более-менее прилично понимал немецкий и английский, на обоих языках мог достаточно внятно изъясняться. Школа и институт, знаете ли…
— Странный ты… действительно, как будто не отсюда, — протянул парень, рассматривая меня после моих кивков.
— Я не отсюда, — подкрепил я его сомнения совершенно логичной фразой. Судя по тому, что мой язык снова начал работать быстрее мыслей, я потихоньку осваивался.
Повисло тягостное молчание. Парень, совершенно не стесняясь, рассматривал меня, при этом, судя по отсутствующему выражению лица, думал о чем-то постороннем. И, знаете ли, не хотелось бы мне, чтобы этим посторонним в данный момент оказалась моя судьба.
Есть такое определение — «хозяева жизни», но я бы применил к моему нынешнему собеседнику другое — «хозяин жизни и смерти». Вот голову даю на отсечение — он сейчас решал, что со мной делать. И как он решит, так и будет. Без учета моего мнения, безо всяких там гражданских свобод и прав. Вообще — без вариантов. Как бог.
— Хорошо, определю тебя и твоего друга в фуражиры. Считать умеете, писать-читать тоже… это редкость среди унтерменшей. Не посылать же вас в поле, — задумчиво пробормотал он, наконец вернувшись в реальность. — Решено. Будете в фуражной команде. Посмотрим, как проявите себя.
— Хорошо, — пожал я плечами, ничуть не рисуясь. Мне была отчаянно необходима информация о мире и любая работа, позволяющая мне ее получить, была на благо.
Парень поднялся и, не прощаясь, вышел из беседки. Прошелся по дорожке, где его быстро нагнал суровый мужчина, доставивший меня, и они направились дальше вместе, коротко о чем-то переговариваясь.
Я же остался на месте, предоставленный самому себе и наедине со своими мыслями. Проанализировать разговор было бы не вредно.
В общем, ну что я могу сказать. Прикольно. Прикольно, что и Бон здесь. Прикольно вообще, что меня не на фарш пустили, а работу предложили. Вернее, назначили меня на нее. А вот не радует то, что моего мнения по этому поводу не спрашивали. И делать этого впредь, видимо, никто не собирался.
Унтерменш? Ну что ж… посмотрим.

Бон

Меня зовут Бон, мне 26 лет. Я обладаю ростом 186 см, вешу 96 килограммов. Я фашист.
Я убежденный фашист. К своей позиции я пришел вполне сознательно и самостоятельно. Никто не влиял на меня, не заставлял. Мне всегда хватало своего мнения, своих глаз и своего сердца. Уверен, что предложи вам стать хоть фашистом, хоть фетишистом, хоть демократом и взамен пообещай ваш идеальный мир, вы станете тем, кем предложено. Нет? Ну что же, каждый из вас уже сказал в свое время «нет», и вы имеете сейчас то, что заслуживаете. Живете в оккупации. Я так жить не хочу.
Поэтому я борюсь. Борюсь с засильем нечисти самым эффективным способом — применением силы. Моя борьба ставит меня за грань закона? Значит, у нас неправильный закон. Что это за закон, который ведет к вырождению моей нации? Почему он охраняет от меня моих врагов, которые уничтожают людей моей крови, которые спаивают их, торгуют наркотиками, продают женщин моей расы в бордели?
Я называю преступлением все, что мешает жить моему народу. Все, что мешает ему полноценно развиваться, плодиться и размножаться. Преступление должно быть наказано в соответствии со всеми морально-этическими нормами, в соответствии со всеми принципами уголовного закона. Поэтому я — наказываю. Всеми доступными мне способами, вплоть до радикальных.
В вашем городе есть зоопарк? Будем надеяться, что есть. Так вот, давайте представим ситуацию, что этот зоопарк огромен. В нем тысячи и тысячи зверей, совершенно различных. Вы будете приходить в него и любоваться достоинством и опасностью льва, мощью и силой медведя, стремительностью рыси, удивитесь небольшим размерам хищного камышового кота. И посещение зоопарка, да еще и с детьми, наверняка принесет вам удовольствие. Сладкая вата, солнечный день, аттракционы — что нужно еще для небольшого семейного счастья? В итоге вы рады. Вы насмотрелись на диких, хищных зверей, полюбили их грацию, немножко пощекотали себе нервы близостью с природой. И спокойно отправились к себе домой, уложили детей, сели с супругой перед телевизором в ожидании очередного сериала. Это наша жизнь.
А теперь представьте, что клетки зверинца открыты. Разом. Все. Вообще — все. И звери разбрелись по городу. Кто вы теперь? Вы добыча для них. Вас будут ловить везде — в парках, в лесополосах, между дворами, на проспектах — и есть. Раздирать в кровь вашу плоть, питаться ею, чтобы насытиться. Также поступят с вашими детьми, с вашими близкими родственниками, родителями, друзьями и знакомыми.
Это не жестокость. Зверь не может быть жесток. Он убивает только для еды. Это — закон природы. Вас будут пожирать, чтобы выжить самим. А вы защищаться не сможете. Потому что вы цивилизованны, у вас атрофированы любые побудительные мотивы для самозащиты. Вы уже не умеете выживать. Вы уже не умеете давать отпор. Но вам нужно выходить на улицу, работать, водить детей в школу. Вы будете это делать, пересекая улицы быстрым шагом, пряча глаза, чтобы не рассердить взглядом зверя, который будет стоять в двух шагах от вас. И вы сделаете все, что захочет животное, лишь бы оно не лишило жизни вас и дорогих вам людей. Таким образом вы научитесь не договариваться, нет… вы научитесь исполнять требования животных, отдавая им ровно ту часть общества, которой хватит им, чтобы прокормиться и не тронуть вас. По крайней мере, не тронуть сейчас.
Тогда вы обратитесь к милиции, к властям. Журналисты будут писать в своих газетах, снимать репортажи о жуткой катастрофе со зверинцем. Это будет будоражить общественное мнение, доводить до истерии престарелых бабушек, это запугает маленьких детей. Вот только и милиции, и вашим властям будет на вас плевать. Потому что они не обязаны вас защищать. Никакого парадокса. Откройте глаза! Милиция и спецслужбы защищают всего лишь два сегмента общества: самих себя и органы власти.
Вы все — биомасса. Вы — материал. Вы нужны, покуда вы работаете, обслуживаете, приносите какие-то деньги в карманы выделенных мною выше деятелей. Что такое социальные отбросы? Лишившиеся квартир, работ, спившиеся бомжи? Это вычеркнутые из пищевой цепочки люди, ваши вчерашние соседи и друзья. Они не нужны, поскольку они не принесут денег и не смогут быть полезны. Поэтому они замерзают на улицах, их просто убивают ради потехи стаи подростков. Вдумайтесь. Примерьте на себя эту обоссанную фуфайку бомжа. Лиши вас сейчас работы и квартиры, вы ничем не будете отличаться от него и ровно так же сдохнете в коллекторе или будете проткнуты арматурой.
Вы — человек. Но вы сознательно скармливаете животным тех, кого отторгаете из своего общества, и содержите паразитирующую, оскотинившуюся прослойку чиновников, государственного аппарата и защищающие их силовые структуры.
Вы человек?
Так вот, я не мирюсь с этим. Когда вы бросаете упреки в адрес моего внешнего вида и в адрес моих убеждений, я не сержусь на вас. Когда вы попрекаете меня «подвигом советского народа, победившего фашизм», я ничего не отвечаю вам. Потому что вы сегодня, каждый из вас, по нескольку раз на дню предает сам себя. Вы не берете детей из детских домов, но бросаете их в роддомах. Вы вспоминаете о ветеранах, которыми тыкаете мне в лицо, один раз в год. Вы не бастуете, когда им убирают льготы. Вы платите взятки и поощряете воровство, потому что воруете сами, а взятки для многих из вас вид заработка. Вы нарушаете закон, который не одобряете. Вы смотрите телевидение, над которым смеетесь. Вы лжете, называя это точкой зрения.
Я не буду слушать вас, я не обращу внимания на любые ваши слова, пока на вашем личном, персональном счете не будет значиться хотя бы одного убитого зверя или раздавленного паразита. Вы все знаете, вы в открытую говорите, что зверь и паразит — это зло, это плохо. Меня не интересуют слова. Физически устраните одного зверя, чтобы было не так страшно на улице, убейте паразита, чтобы вам было легче трудиться.
Конституция моей страны гарантирует мне право на жизнь. В соответствии с основным законом я имею право создавать объединения и участвовать в созданных объединениях для защиты своих интересов. Я боец сопротивления нынешнему режиму и создавшемуся положению вещей, которое угрожает моей жизни. Я делаю это на абсолютно законном уровне.
Клетки зверинца в вашем городе давно открыты.
Да, я фашист. Но когда я уничтожаю зверя, я сохраняю жизнь кому-то из вас.

Нельсон

— Ну и… — Человек скривил губы в презрительной ухмылке. — Как вас звать?
— Бон, — коротко ответил мой товарищ.
— Нельсон, — представился я.
Спрашивающий хмыкнул:
— Дурацкие имена — заявил он безапелляционно.
Мне оставалось лишь мысленно пожать плечами.
Я вообще человек терпеливый. И мелочные придирки мужчины в «милитари» сносить могу бесконечно. Впрочем, может, он и не придирался вовсе, а я в силу своего вздорного характера так это воспринял. Видите, я и самокритичности не лишен.
Впрочем, это все отступление. Суть дела состояла том, что мы с Боном стояли на улице, рядом с казармой и, краем глаза наблюдая за торопливыми сборами военных, слушали свой инструктаж. Производил его мужчина средних лет, с большими залысинами, коротко подстриженный, с цепким взглядом серо-голубых глаз. Мне этот мужик не понравился сразу же. Впрочем, оговорюсь, особо вины его в этом нет, мне вообще редко кто нравится.
Хотя нет, настаиваю. Типичный жлоб. Я, может, воспитан как-то неправильно, но вот расшибись, а мне надо, чтобы человек, которого я впервые вижу, представился. Чтобы вел себя вежливо, общался доброжелательно. Понятное дело, что мало кто действует по подобному алгоритму, но все же в хамстве тоже надо знать меру.
— Бон и Нельсон. Гости из будущего, — продолжил демонстрировать свой интеллект мужчина. Скрестил руки на груди, разглядывая нас с полупрезрительным прищуром и переводя взгляд с одного на другого.
Ни я, ни мой товарищ голоса не подавали и даже стояли, кажется, навытяжку. Эта а-ля дисциплинированность наверняка подкупила нашего собеседника. По крайней мере, должна была.
— По мне, так вы больше похожи на парочку психов. Все, что вы нарассказывали, отдает белой горячкой, и ей-богу, чем связываться с вами, лучше бы скинуть вас в овраг.
При этих словах мужчина коротко стрельнул взглядом по нашим лицам, явно ожидая реакции. Мы, естественно, не прокололись, никак не выразили свое удивление и раболепства не проявили. Если и хотел этот говнюк нас удивить, то ему следовало придумать что-то посерьезнее стандартного набора воспитательных речей из голливудских фильмов.
— Но вы чем-то приглянулись беситзеру, и в этом ваше счастье, уроды. Потому что для всех здесь беситзер Шуле является не кем иным, как наместником бога на земле. И решения его не оспариваются.
Ну что ж, правильно. Еще и беситзер. Хорошо, что не гауляйтер сразу. Здравствуй, Третий, или какой там еще, Рейх. Думаю, здесь очень понравится Бону. С этими мыслями я скосил взгляд на нашего неонациста, но никакого восторга на его лице не увидел.
— Как мне передали, вы умеете читать и писать. Это соответствует истине? — Ну наконец-то вопрос по существу. Давно дожидались чего-то ценного и никак не могли дождаться в этом потоке нескончаемого бреда с потугами на претенциозность.
— Да, соответствует. Умеем читать и писать. По-русски и по-немецки, — видя, что Бон не собирается раскрывать рта, я взял инициативу на себя.
Мужчина кивнул, все так же презрительно посмотрев на меня, и продолжил ликбез:
— Вы оба поступаете в мое распоряжение. Ни шага в сторону, делаете только то, что приказываю делать вам я. Вооруженные «хиви» не имеют к вам никакого отношения, как, впрочем, и вы к ним. Вы будете следовать за мной, когда я скажу вам о такой необходимости, будете сверять те записи, которые я вам буду поручать сверять. Обращаться ко мне следует «герр лейтенант». Вы все уяснили?
Ну а чего ж не уяснить-то? Все весьма доходчиво и понятно. Мы какие-то рабы, а он бог и господин, что скажет, то и делаем. Шикарные реалии.
— Так точно, герр лейтенант! Нам все понятно. — Из морального ступора вывел меня четкий ответ Бона.
Ишь ты как… Ну да, ему герра лейтенанта все его убеждения диктуют уважать и целовать во все места. Впрочем, я тоже выпендриваться не стал. Твердо выдержав требовательный взгляд мужчины, ответил ему:
— Да, понятно, герр лейтенант.
Тот, будто выискивая в нас подвох, внимательно посмотрел на обоих. Эдак презрительно, кривя губы и щуря глаза. Ну-ну, конечно, мы же какого-то там третьего сорта, и не люди вовсе. Понятно все.
— Вы должны быть через полчаса у машины с бортовым номером 31. Все личные вещи, необходимые для поездки, иметь при себе. Теперь — свободны.
Вопреки смыслу команды именно герр лейтенант покинул нас. Развернулся и уверенно зашагал в сторону основного комплекса строений. Мы же с Боном остались в одиночестве, посреди небольшой, скругленной площади, совсем неподалеку от уже выгнанных из гаражей машин. Рядом с ними суетились облаченные в такую же, как и у нас, цвета «олива» форму, бойцы, что-то укладывали, переносили бегом длинные, судя по всему, патронные ящики и всякую подобную ерунду. В общем, настроение у всех было рабочим, причем не авральным таким, а именно стандартная напряженная спешка. Видимо, подобные путешествия в составе колонны не были ни для кого из них новостью.
От созерцания муравьиного копошения нас с Боном отвлек новый звук. Где-то совсем рядом, прогазовываясь, взревел двигатель. Следом за тем, мощно взрыкивая, из открытых ворот большого автомобильного бокса выполз всамделишный «Sd.Kfz». Да-да, спецавтомобиль, насколько я понимаю, самой распространенной, 251-й серии. Да уж… судя по всему, рейд нам предстоит замечательный и опасный. Все же подобный агрегат шутки исключает совершенно.
— Че за дела? — толкнул меня Бон.
Действительно, я так загляделся на произведение немецкой танковой мысли, что абсолютно отвлекся от внешнего мира. Поэтому с готовностью пояснил моему товарищу:
— Бронетранспортер. Немецкий. С единым пулеметом и десантом.
В общем, вот так. Стояли мы с Боном под ярким, утренним солнцем на посыпанном песком плацу. В паре десятков метров от нас формировалась колонна из грузовиков и немецкого бронетранспортера времен Второй мировой. Командовал нами герр лейтенант, а нашей жизнью и судьбой распоряжался беситзер Шуле. Мы не знали, какое сейчас число, где мы находимся и что мы должны будем в итоге делать, кроме как читать и писать. Вот такая, мать ее, неизвестность…

Бон

Происходящее мне не нравилось. Есть определенные вещи, которые обязательны для исполнения. Положения устава берутся не из воздуха, их не придумывают, их разрабатывают с учетом опыта реальных боевых действий. Это не фантазия одного человека, это аккумулированный опыт миллионов воевавших людей, сотен и тысяч тактических и стратегических операций. В конце концов, это итог практически всей обозримой людской истории.
Есть понятие движения в колонне. Есть азбука этого движения, необходимый минимум. Складывалось впечатление, что ни о чем подобном никто здесь не слышал.
Если бы у меня было сейчас под командованием отделение, обстрелянное, достаточно опытное, и имей я в наличии необходимый боезапас и оружие, я бы без проблем раздолбал нашу колонну. Как минимум тремя гарантированными способами. И нормально бы ушел, практически не вступая в боестолкновение и не рискуя своими людьми.
Это способен сделать я, значит, способен и кто-то другой. Я никогда не склонен был к переоценке своих способностей, всегда размышлял здраво и взвешенно. Мой опыт не был чем-то из ряда вон выходящим, меня в свое время на совесть отучили, и в реальных боевых условиях я отточил его до определенной меры мастерства. Если предположения Нельсона верны, нынешняя действительность должна была воспитать бойцов, подобных мне и превосходящих меня.
Движение колонны техники в зоне боевых действий без организации разведки, без организации нормального охранения — военное преступление. Я могу это заявлять со всей ответственностью. Бронетранспортер, опознанный Нельсоном, ни в коем случае не являлся ни первым, ни вторым из указанных мною необходимых компонентов. В нашем случае, сопровождая два грузовика с бойцами, а также три пустые машины, бронетранспортер был разве что средством усиления, предназначенным несколько расширить область применения той неполной роты, которая ехала вместе с нами. БТР способен был прикрыть людей от стрелкового огня, с разумного расстояния, и поддержать собственным пулеметом, вот и все. Это не охранение. С учетом того, что транспортер шел впереди разве что на двадцать — двадцать пять метров, это и не разведка.
Кроме того, мне не нравилось поведение бойцов. На базе они все до единого были дисциплинированны и послушны, теперь же, рассевшись по броне, забившись в грузовик, весьма вольно обращались с оружием, громко переговаривались, да и вообще настроение их я бы обозначил как веселое. Кроме того, с моего места в кузове было прекрасно видно, что подобным образом ведут себя и оседлавшие БТР. Якобы разведка. Я бы на их месте сидел сейчас, вертя головой на триста шестьдесят, боясь пропустить не только свежую землю на обочине, на самой дороге, но и спаливая любое подозрительное шевеление.
Я могу согласиться, что мы только недавно отъехали от места постоянной дислокации, и места вроде бы спокойные, мирные. Согласиться могу, а вот понять — ни в коем случае. Рвать будут в любом месте, и чем неожиданнее оно, тем круче рванут. Даже мне не составило бы труда изготовить простенький фугас, дистанционно привести его в действие и причесать колонну из крупняка. Конечно, это не будет полнейшим разгромом, однако это акция, за которую там, где я был, оппонентам платили. И неплохо платили.
Вполне возможно, что все происходящее сейчас являлось показухой, рассчитанной, конечно, не на меня с Нельсоном, а на местных селухан. Вариант, почему бы и нет. Но с какой стати тогда взвод вооружен и ему придана броня? Плюс экипаж БТР, плюс водилы машин. Не думаю, что это просто дармоеды, которых в кайф кормить их хозяевам. Поэтому налицо явное несоответствие — с одной стороны, вооружение и численный состав подразделения позволяют предполагать наличие серьезных задач, которые они должны решить, с другой — поведение бойцов не выдерживает никакой критики.
Совершенно неожиданно мои мысли были подтверждены Нельсоном. Причем с такой позиции, о которой я даже не задумывался.

Нельсон

С местными вояками я не общался. Может, из-за врожденного снобизма, может, еще из-за чего. Да и мне платили той же монетой. Со мной и Боном в принципе не желали заводить никаких разговоров. Похоже, мало кто понимал, что мы за фрукты, откуда и какие у нас полномочия, поэтому от греха, так сказать, старались с нами ни о чем не трещать.
Знаете ли, не напрягало. Я как-то общих тем не видел с ними. Впрочем, если уж начистоту, я мало с кем находил точки соприкосновения. Вот такой я человек. Мне даже с Боном было трудновато.
— Прикинь, такой шоблой за оброком? — вовремя вспомнил я о моем товарище. Что-то он задумался, а мне сидеть молча было уже совсем невмоготу. И говорить мне сейчас хотелось с кем угодно, пусть даже с этим упертым дегенератом.
Бон, по своему обыкновению, ничего не ответил, только повернулся ко мне, вопросительно взглянув.
— Вот смотри, — с готовностью принялся пояснять я. — Предположим, им должны товар, верно? Предположим, мы на оккупированной или уже получившей статус собственности территории. Так?
Мне всегда в диалоге нужно подтверждение собеседника. Иначе можно просто трещать и трещать, а слушать тебя никто не будет. Поэтому я всегда жду ответа, чтобы заинтересовать человека. Бон же только кивнул, глядя на меня. Словами он пользовался редко. На мой взгляд, он просто очень мало их знал.
— Вот и смотри, мы в таком составе едем за положенным нам. Спрашивается, почему? Почему бы не наладить доставку к нам этих же материальных благ, почему нужно брать с собой вооруженную ораву? Это же нелогично. Получается, здесь что, нет толком власти, если мы за данью едем в составе вот такой колонны? О'кей, если нет, это же нереально фигово. Потому что мы сейчас едем как бандиты, грабить собираемся. А в любом случае, если мы будем кого-то грабить, нам могут включить обратку. И даже если теоретически с правовой стороны все в норме, то наличие такой орды говорит о том, что реальное положение вещей отличается от теории. Бон, я не хочу получить в башку за то, о чем я вообще не имею никакого представления.
Опа. Закончил я совершенно неожиданно. Хотел как-то ситуацию рульнуть, а скатился фактически к жалобе. Нет, понятное дело, пожаловаться можно было бы, но не Бону же.
Однако мой товарищ-скин удивил меня. Вместо того чтобы отвернуться от меня, ну или плюнуть презрительно под ноги, он вступил в диалог:
— Здесь очень много странного. Можешь поверить мне — мы неправильно едем, мы неправильно распределены по машинам, у нас неправильный порядок движения в колонне. Те, кто реально заботится о своей безопасности, так делать не будут.
Если бы его слова хоть что-то прояснили бы… Понятное дело, никакого одобрения я не ожидал. И успокоения тоже. В конце концов, взрослый человек, кое-чего повидал в жизни. Не может быть, чтобы вдруг сейчас Бон все расставил по местам. И потому вполне логично, что своими объяснениями он просто подтвердил странность происходящего.
Хотя, чего уж там, о какой странности может идти речь, если меня шесть дней назад завалили на какой-то улице, названия которой я и не знал, в одном из городов Поволжья?

Бон

Лично я бы так на объект не вышел. Учитывая состав колонны, следует предполагать опасность со стороны кого-то. В населенном пункте возможность нападения по многим причинам гораздо выше. И минировать проще, и засаду устроить можно без особой подготовки. Рельеф местности, особенности строений, настроения местных жителей — все это однозначные плюсы нападающему и жирные минусы обороняющимся.
Колонна же вошла в село как к себе домой. Сначала броня, подставляясь под все возможные выстрелы, а за ней и машины. Короче, на узких улочках деревеньки я бы, имея возможность, обстрелял колонну. И мне хватило бы дня на подготовку операции. В зависимости от обеспечения, я один был способен нанести противнику урон до отделения включительно. При этом спокойно, не обозначая даже своей позиции, уйти.
Я уже давно уверился, что от подобных мыслей мне не спастись. И воспринимать их стал как данность. Три года, как меня уже нет там, где стреляют и убивают в рамках контртеррористической операции, но я, похоже, никогда не смогу отделаться от привычки оценивать все и вся через призму военной тактики. Это происходит даже в мирное время, когда я в магазин иду и смотрю по сторонам.
При всем при том, оценка действий моих нынешних попутчиков не мешала мне делать и иные выводы. Я нередко попадал в места, которые со своей колокольни безо всяких обиняков называл «деревней». Подобным термином я обозначал городские окраины тех населенных пунктов, в которых мне доводилось побывать, да зачастую и сами областные центры. Не стану отрицать, это издержки воспитания столичного жителя.
Так вот, то место, где оказались мы, я с полным правом собирался назвать просто «дырой». Не деревней, а именно «дырой». Дорога с засохшей, разбитой колеей. Пышущая зелень садов, неухоженных, смешанных с бурьяном, с дикой порослью, скрывшая в себе покосившиеся, а местами и вовсе разваленные плетни. Виднеющиеся с высоты машины старые, потемневшие мазанки с занавешенными каким-то тряпьем окнами, заросшее травой крыльцо, скошенные перила.
Колонна шла целеустремленно, насколько я мог судить, к центру поселка. Дворы и дома, которые мелькали по сторонам, быстро утомили своим однообразием. Везде одно и то же — полуразвалины, какие-то сараи, собранные чуть ли не из подручных материалов, низкие заборчики, колодцы. Кое-где дворы засыпаны песком, но в большинстве и того нет — трава какая-то неаккуратная, вьюны, лебеда и все тому подобное.
Долго любоваться этими видами мне не случилось. Надоело, да и приехали мы по назначению довольно скоро. БТР, а следом за ним и грузовики, остановились на небольшой расчищенной площадке, судя по всему, центральной площади. Самое место здесь было небольшому постаменту и памятнику Ленину или Сталину, там. Антураж обязывал к подобному. Но вместо того мы увидели все ту же пыльную, слава богу, что не замусоренную, землю, и чуть поодаль, видимо, основное здание — двухэтажное, кирпичное творение деревенского зодчества. Красный, обожженный кирпич, даже по виду старый, деревянная недавно перекрытая крыша с резными коньками, всякими желобками. Та же самая резьба и на наличниках, на ставнях окон. Сами окна застеклены, хорошо вымыты, за стеклом виднеются белые, полупрозрачные шторы.
Этот дом произвел на меня гораздо более благоприятное впечатление, нежели все те развалюхи, что видел я по пути. Даже крыльцо какое-то мощеное тоже кирпичами, вернее, плиткой, перила выточенные, крепенькие, крашенные яркой краской. Той же краской, бежевой, покрыты и косяк на двери, наличники на окнах. В общем, гораздо более прилично и достойно.
Ну и еще одно, на что не обратить внимания было невозможно. Во-первых, сбоку от двери была прибита табличка, на которой черным по белому, готическим шрифтом было написано «Land Amt». Во-вторых, над крыльцом, косо укрепленный на древке, свисал, а не полоскался по причине отсутствия ветра флаг. Красный, с белым кругом посередине, в который был вписан коловрат.
Хотя, с учетом нынешних реалий, следовало признать, что это свастика.

Нельсон

В общем, что я могу сказать. Согласитесь, иногда бывают моменты, когда тебе не хочется на все сто быть всегда правым и непогрешимым. Вот и мне в моих прогнозах хотелось ошибаться. Куда там… и управа сельская, и свастика на флаге, кощунственно свисающем с дома. И центральная площадь с темным квадратом бывшего на ней памятника, выкорчеванного, да так усердно, что и следа от постамента не осталось.
Короче, эти места когда-то были русскими. Но отсюда ушла геройская РККА, а пришли немцы. Фашисты всякие, труды которых штудирует Бон, снесли к чертям памятник, поставили табличку новую на сельсовет — и все, власть поменялась.
Знаете, в этот момент мне реально остро захотелось, чтобы мы оказались на съемках фильма в массовке. Не то чтобы заработать… просто я совершенно не понимал, что хорошего может случиться со мной и Боном в России под властью фашизма. Не абстрактного фашизма, нашего современного, опереточно-марионеточного, а того, реального, с Бабьим Яром, с Треблинкой, с Рославлем и миллионом других жутких мест.
— Пошел вон! — оторвал меня от размышлений герр лейтенант и довольно невежливо толкнул ногой. Вернее даже ткнул куда-то в икру, и я, послушно поднявшись, шагнул к борту, уже откинутому, оперся о край настила и спрыгнул на землю. Внутренне я кипел от слов немца, но внешне старался этого не показать.
Бон, приземлившийся рядом со мной через пару секунд, тут же отошел чуть в сторону, чтобы не быть задавленным лейтенантом. Однако командир наш сей жест не оценил, напротив, взглянув на нас с презрением, процедил:
— Помогите спуститься, придурки!
С этими словами он присел на корточки, протянул нам руки, а мы с Бонном, удивительно послушным и дисциплинированным, сняли драгоценное начальство с кузова.
Лейтенант, оказавшись на земле, брезгливо отряхнул ладони, видимо, после нас, и посмотрел на меня с Боном:
— Возьмите ящик из кузова и два чемодана с моими вещами. Несите это все в комендатуру. Куда именно, вам покажут.
Кивком немец указал нам на грузовик и, более не уделяя внимания, ничего не говоря, отправился к симпатичному домику, название которого я перевел несколько иначе, чем фашист.
Впрочем, думать об этом было некогда. Бон, на редкость исполнительный и торопливый, уже чуть ли не бросился бегом к грузовику за вещами. Если честно, такого Бона я не знал. Он мог зарядить за малейшее какое-то оскорбление, он был на учете как активный акционер «фирмы», мутил какие-то свои, насквозь криминальные темы, он часто слетал с катушек за какое-то нечаянно брошенное слово. Иметь с ним дело-то же самое что трепать по загривку ротвейлера: не знаешь, что он сотворит в следующую секунду. А тут, совершенно неожиданно, Бон стал покладист и абсолютно умиротворен.
Черт возьми, эх и не хотелось мне, чтобы это было связано со временем и общественным строем места, в которое мы попали. Может, это от растерянности просто. Ну, или шифруется до поры до времени. Хотя нельзя было исключать варианта, что Бону здесь просто нравится. Может, о таком мире он и мечтал в своих скино-фашистских снах.
За мыслями я не забывал и дело делать. Совсем не хотелось мне проверять, чем меня наградит за непослушание герр лейтенант. Поэтому я поспешил вслед за Боном и поспел как раз вовремя, чтобы принять от него, из кузова, два чемодана, таких, знаете, старомодных, и небольшой, но чрезвычайно тяжелый стальной ящик.
Кстати, следует отметить, что «вооруженные хиви», как обозначил их лейтенант, старательно не обращали на нас внимания. Эдак, знаете, смотрели сквозь, будто меня и Бона нету рядом, не здоровались, речей не заводили. И это явно был чей-то приказ, наверное, не менее ценный и обязательный к исполнению, нежели приказ нам от нашего лейтенанта. В общем, я взял чемоданы, а Бон потащил ящичек, морщась и подтягивая удобнее его лямку. Направились мы, как нетрудно догадаться, все к той же комендатуре с висящим по случаю безветрия флагом.

Ящик и чемоданы мы поставили на пол. Четких приказаний все равно не было, и я просто последовал примеру Бона — куда он, туда и я. Даже спрашивать не пришлось о том, где изволит быть герр лейтенант. Внизу, видимо, в холле, нас встретил мужчина средних лет, одетый аккуратно и очень бедно. Скользнул глазами по чемоданам и тут же с легким поклоном проговорил:
— Наверх и сразу направо. Комната уже готова!
В общем, мы с Боном этому указанию последовали. Поднялись по лестнице, устланной красной ковровой дорожкой, на второй этаж. Я просто вынужден был отметить, что внутри состояние дома было гораздо лучше, чем снаружи. Даже, знаете, претенциозные подсвечники на стенах присутствовали, и начищенные, судя по всему, бронзовые шары на перилах.
Комната, выделенная для офицера, тоже отличалась простотой и вместе с тем нельзя было не отметить, что она действительно была готова. Застеленная постель, с накрахмаленным бельем, чуть ли не стоячая подушка, уложенный на пол ковер, идеально вычищенный стол, сто процентов из старых запасов, такой, знаете, надежный, резной, с потемневшим деревом и инкрустированной столешницей, комод такого же плана, зеркало над ним. Слева, по другую сторону, рядом с окном, шкаф из той же самой коллекции, видимо, оставшейся в наследие от тяжелого царского режима.
Сам герр лейтенант отсутствовал, и мы с Боном, выставив шмотки и непонятный ящик, переглянулись друг с другом. Давно бы уж следовало поговорить, да все никак не было времени. Нынешний момент тоже не был самым удачным, но черт, что ли, меня дернул…
— Ну как тебе, прикольно? — с непонятным даже самому себе ожесточением, задал я вопрос.
— Прикольно, — кивнул мне Бон, похоже что принимая мой вызов. И это, честно говоря, сбило меня с толку. Так резво начав, продолжать наезд я уже не решился. Совершенно не было охоты.
Будто давая мне достойно ретироваться, в комнату вошел сам герр лейтенант. Окинул нас уже привычным презрительным взглядом, посмотрел на выставленные чемоданы, оценил чистое помещение и произнес:
— Занимайте соседнюю комнату, оба. Через час заходите ко мне, я поставлю вам задачу. Свободны.
Таким образом, разговор с Боном был неминуем. Что ж, этого следовало ожидать. Мне не нравилось, категорически не нравилось место, где мы оказались, и я не собирался с этим мириться. Моя древняя, неоднократно испытанная политика умиротворения в этот раз не годилась.

Бон

— Знаешь что, Нельсон… — давалось мне с трудом. Я не люблю, когда меня учат. Меня мама с папой вдоволь научили, потом чехи ума добавили, а потом «фирма» довела до кондиции. Меня просто уже нечему учить. И так ума хватает, выше крыши ума просто.
— Не надо меня учить, Нельсон, — озвучил я свои мысли. — И стыдить меня не надо, ок?
Бесило. Меня вообще легко вывести из себя, но по отношению к «своим» это не так часто проявлялось. А Нельсон, несмотря на все препятствия, был «свой». Что за препятствия? Да очень просто — я работал в охране, а Нельсон в поте лица трудился в суде. И получал он хрен знает во сколько раз больше, чем я. У него за спиной была поддержка мамы и папы, а у меня за спиной была только мама в деревне, пьющая так, что даже мне было трудновато иногда ее узнать. Нельсон всю жизнь был мажором, был, есть и останется им до самого последнего своего дня. У него всегда и все было расписано, и жизнь реально шла в свое удовольствие. Он даже в «фирму» вошел не потому, что хотел чего-то добиться, а потому что модно, потому что «глор». Все, точка, «глор», и все.
И вместе с тем он был своим. Понимаете, это простая градация, будь ты хоть последним говном, если ты с моей стороны, все, я буду защищать тебя до последней капли крови, потому что это правильно и потому что так надо.
Но это ни фига не давало ему права лезть в мою жизнь, в мою душу, право осмеивать или подвергать обструкции мои убеждения. Да, он не сдриснул, когда была возможность, когда, может, и нужно было бы бежать. Но, мать вашу, передо мной вообще не стоял вопрос — оставаться с другом или нет. А он — черт, трудно удержаться от выражений — короче, он этим бравировал, представляете? Типа — «я же не свалил». Ну не свалил, и что?! Я вообще не сваливал никогда, потому что это тоже — правильно. Своих не бросают. Не отступают и не сдаются. Это ведь не просто слова, понимаете? Это смысл жизни, религия не хуже той, что исповедуете вы! Вот вы ходите в церковь там, свечки ставите, да замечательно, круто, респект вам за это! А я не бросаю своих. Такая у меня религия, и у меня, и у многих моих соратников. Не надо выводить в подвиг то, что должно быть естественным для всех. И не надо на этом строить какую-то систему превосходства надо мной.
— Да я не стыжу тебя, Бон, чего стыдить-то… понял я все. Снимаю вопросы.
Вот так. Так и надо, рот свой закрой, потому что ни хера ты не понимаешь. Нахватался модненьких слов, понятий, интеллектуального мусора. А мне плевать на то, кто сейчас тут главный, понятно? Здесь порядок есть, здесь есть те, кто за все отвечает. И эти главные — белые, ясно? Пусть они трещат по-немецки и требуют повиновения беспрекословного, это значит, что Вермахт одержал победу. Это значит, что не будет никогда киосков с шаурмой, не будет черномазых тварей в правительстве, в Думе, во власти, на базарах, вообще нигде не будет. И цыган, и евреев. Наркоты не будет, бухалова не будет, всеобщей мразоты, в которую превратились русские люди, всего этого просто не случится. Все то, о чем шла речь изначально, о воссоединении белой расы безо всяких различий, все это будет на моих глазах. И плохого я в этом не вижу, Нельсон. Вот не вижу, хоть тресни, потому что это реально хорошо. Это лучше, чем черные рынки, это лучше, чем постоянно воюющий Кавказ, это лучше, чем независимость Татарии и Башкирии. Это лучше чем та оккупация, в режиме которой я взрослел и рос и с которой я боролся. Просто лучше, и все. Точка.

Нельсон

Лежать, ну или там чего-то еще, как-то нежиться в постели, мне не хотелось. Наверное, нервное напряжение давало о себе знать. И еще эти ссоры постоянные с Боном… Вернее, как ссоры… Мы просто не разговаривали. Вчера после обеда, как перекинулись парой слов, так и закрыли рты. И вонь эта. Да-да, вчерашняя. Вчера Бону и мне выдали одеколон, которым обязали надушиться. Товарищ мой с радостью это сделал, ну а вот я поостерегся. И правильно поступил, ибо сей парфюм душил меня на протяжении всей вчерашней второй половины дня.
А чем мы занимались, знаете? Смешно сказать — переписывали всякую ерунду. Такой вот весь из себя крутой герр лейтенант и мы, два оболтуса с ним, особое внимание уделяли домашней скотине. Переписывали коров, кур, коз, свиней, баранов, разводили их по разным графам. В общем, учетом занимались. Не зря же зачислили в фуражную команду, в конце-то концов.
Ну да ладно. Отношения к делу это имело мало. По крайней мере, к моему нынешнему состоянию. Я перевернулся в постели, посмотрел на сопящего Бона и вдруг понял, что мне совершенно не хочется находиться с ним в одной комнате. Вот хоть режь меня, хоть что, до рвотного рефлекса не хотелось. Может, для него это и работа, кур переписывать, да урожай какой-то, а меня не вставляет. Вообще ничего не вставляет — ни место это, ни время.
С Боном все понятно. Этот мир будто специально был создан для него — триумф белой расы и всякая подобная ерунда, которой можно начитаться на любом фашистском ресурсе. Сопротивление оккупации, отряды самообороны — то, что уже вышло за грань подросткового фанатизма и вовсю отдавало уголовщиной и экстремизмом. Бон не ограничивался одним лишь «хулиганизмом», выездами и забивонами. Методично претворяя в жизнь идеи white power, мой собрат по несчастью мутил гораздо более серьезные темы, устраивая акции, заканчивающиеся физическим уничтожением «зверья». Подобные персонажи являются для кого-то иконами в «движе», кому-то внушают страх, но, так или иначе, они известны всем, кто имеет более-менее серьезное отношение к «фирме».
Бон действительно попал «домой». Идеально вписался в действительность. Я же то, что окружало меня, отторгал и не собирался мириться с тем, что происходит вокруг.
Я откинул одеяло и спустил ноги на укрытый ковром пол. Номерок у нас был так себе, не чета, конечно, нашему начальнику. И ковер попроще, и койки вместо кроватей. Хотя — к черту это все. Обстановку. И запах, конечно.
Одевался я как-то бесцельно. В смысле, не понимал толком, для чего. Желание было одно — свалить из комнаты со спящим Боном, и его, желание это, я вовсю реализовывал. Носки, брюки, рубашку, ремень, ботинки. Чуть ли не в мгновение ока надел и, чего уж там, пулей вылетел за дверь. Спустился на этаж и вышел на улицу.
Вообще это я потом стал хоть что-то соображать. А изначально, кроме как свалить из дома, у меня и желаний никаких не было. Прошел мимо поста, представленного двумя, что ли, «хиви»… я, если честно, не обратил внимания. Просто вышел за территорию охраны и бездумно побрел по улицам.
Я оглянулся на «сельсовет-сельскую-управу-и-фиг-знает-что-еще». На флаг этот, повисший на флагштоке, на двоих постовых у выставленных в ряд машин. Поглядел по сторонам, на совершенно безлюдные улицы, и решил. Принципиально так решил, не сформировав толком точное желание. Только пафосно произнес про себя: «Хорош. Больше так нельзя». И, самоутверждаясь, повторил то же самое вслух. Негромко.

Зашел я в первый попавшийся дом. Серьезно — первый попавшийся. Только стукнул ногой по забору, перед калиткой, удостоверившись, что во дворе нету «злой собаки». Затем, покачав калитку, с усилием открыл, попутно без малейшего раскаяния выдрав засов. Ну как засов, маленький такой запорчик.
Наверное, я действительно был немного не в адеквате. Ну, по крайней мере, отчета своим действиям не давал, это точно. Захлопнул за собой калитку и прошел по вымощенной галькой дорожке к дому. Небольшой мазанке с дощатой верандой, застекленными окнами. Впрочем, так сказать, отчасти застекленными: из трех окон одно было закрыто какой-то деревяшкой. Я не стал топтаться на крыльце или вежливо стучаться. Просто шлепнул ботинками по дереву, стряхивая пыль, и дернул на себя ручку двери.
Веранда, по обычаю заваленная всяким хламом, меня интересовала мало. Я лишь огляделся и продолжил свое напористое путешествие, входя во внутренние комнаты. Толкнул в стороны занавески на двери и вошел непосредственно в помещение.
Судя по всему, увидевшая меня женщина хотела сказать что-то нелицеприятное, но, скользнув взглядом по моему наряду, язык проглотила. Правильно. Вернее, как раз ни фига не правильно, но именно для того, чтобы выяснить, что у нас тут творится и откуда взялся такой пиетет к немцам, я и заявился в этот дом.
Испуганная тетка меня с боевого настроя не сбила. Я был уверен в себе, в своем праве наконец-то получить ответы на мучившие меня вопросы, и потому меня мало что могло сейчас тронуть. Потому я прошел дальше, раздвигая следующую занавеску, отделяющую другую комнату. Тут меня встретили еще более неприветливо — коротким ойканьем.
Вообще я считаю, что человек отличается от скота. По многим параметрам, и далеко не последнее в их числе — домашние удобства. Грубо говоря, интерьер. В доме, который я посетил, и отдаленно этого не было. Ну, хорошо, положим, мы с Боном спим в махонькой комнатке, но там-то ясно, что-то типа общаги, где нет ничего, кроме маленького стола, пары стульев, двух коек и платяного шкафа. Нет, потому что и не надо. А вот здесь… здесь же люди живут. Хотя, как живут…
Представьте себе — печь. Увешанная всякой фигней, тряпьем каким-то, и оттуда, сверху, по ходу, где постель, торчат две лохматые детские головы. Ну, это ладно, это экзотика деревенская. Ни обоев, ни еще чего-то, просто голые стены, кое-где увешанные иллюстрациями из журналов. Я, кстати, машинально обернулся в сторону «красного угла», который я, руководствуясь теоретическими познаниями, полагал обязательным для каждого деревенского дома. И обнаружил картину, потрясшую меня до глубины души. Реально, так сказать, иконостас присутствовал, и был максимально авангардным — рядом с закопченной какой-то иконой был выставлен портрет А. Гитлера. В рамочке. Я не меньше минуты просто пялился на такое народное творчество, не в силах отвести взгляд.
Это сильно, слов нет. Типа, молиться, что ли, на него надо? Как бы… не один, так другой поможет? Прям язычество!
Женщина, зашедшая следом за мной, не дала моему мозгу сломаться окончательно. Что-то пробормотав, она метнулась в угол и положила иконку лицом вниз. Оставив Гитлера. Вы поняли? То есть меня не приглючило, и не перепутал никто, а реально подобное в порядке вещей здесь. И фюрер в большем почете, нежели Христос.
Удивленно посмотрев на хозяйку, я взял табурет, проверив его прочность, и уселся практически посреди комнаты. Расположиться так мне ничего не помешало. Ни стола какого, ничего подобного. Короткие половички на полу, вытертые до страсти, я бы такое не положил и в подъезде. Вернее, как сказать… То, что у нас в подъезде лежит, здесь вообще бы роскошью показалось. Короче, половички на полу. Напротив меня трюмо, если я правильно это называю. Ну, типа как комод и зеркало составное из трех частей. Рядом с ним шкаф, массивный такой, лакированный, с какими-то финтифлюшками сверху. И еще пара ящиков, вернее, это называется сундук. Темные от времени, окованные, времен как минимум Ивана Грозного. На них — свернутая постель, матрац, простыня, одеяло, подушка. Вроде как убрано.
Ага, вот и кровать. Нашел-таки. В углу, железная, очень похожая на то, что выдали нам с Боном, но побольше. Видимо, двуспальная. Тоже убранная дрянным лоскутным одеялом. Вот, собственно, и все. Вся обстановка. А, забыл, еще парочка стульев, типа табуреток.
— Кто у вас старший в семье? — рассматривать антураж мне надоело. Категорически. В таких условиях жить нельзя. Любое жилье должно отвечать своему назначению. А это не дом, не времянка какая и даже не конура для собак, какое-то место для недочеловеков. Точно… для недочеловеков. Унтерменш. Пять баллов за догадку. Ну а молиться на Гитлера — вообще капец…
— Я старшая, господин! — ответила женщина, старательно пряча взгляд. Не потупив взор от стеснения или подобных чувств, а именно пряча от меня глаза.
Ну вот. Я еще и господин теперь. Бытие определяет сознание, а мой социальный статус определяет моя форма. Так-то.
— Сколько лет тебе?
— Тридцать, господин.
Ага. Тридцать. Впрочем, мудрено понять, лицо она толком не показывает, волосы спрятаны под косынкой, кофта бесформенная, юбка длинная, тапочки. Ну ладно, пусть тридцать, не принципиально. Кстати, дети молчат. Только пялятся на меня… а нет. Посмотрел на них — и сразу попрятались, похоже, тоже ученые. Ни писка со стороны их печки. И женщина стоит передо мной. Сгорбленная, напряженная. Хозяйка же, е-мое, а ты навытяжку тут.
— Какой год сейчас, какое число?
Я увидел, как дрогнуло ее лицо, морщина пробороздила высокий лоб, а глаз все же не подняла. Вот ведь инерция.
— Пятнадцатое мая шестнадцатого года, господин.
— Тысяча девятьсот шестнадцатого? — уточнил я.
На что получил исчерпывающий ответ:
— Нет, господин, шестнадцатого.
Так, ну это в принципе, понятно. Летоисчисление может быть какое угодно, по барабану. Надо отправную точку искать.
— Когда закончилась война, скажи мне?
— Какая война, господин? — Тут не выдержала и коротко стрельнула на меня глазами. Очень быстро, стремительно, я и заметить не успел ни их цвета, ни выражения взгляда. Судя по всему, доминирующим чувством хозяйки дома было удивление. Навряд ли ее часто допрашивали в том режиме, что демонстрировал я. И наверняка после она об этом расскажет кому-то из солдат. Плевать. Мне нужна была правда, совершенно любой ценой. И потому я очень терпеливо конкретизировал вопрос:
— Война между Советским Союзом и Германией?
Я вам серьезно говорю, я уже знал, что она ответит, предчувствовал. И оттого не удивился.
— Не было никакой войны, господин.
Ну не было так не было, не вопрос. Я бы ее раскрутил рано или поздно. Вот в таком режиме, когда я господин и она обязана отвечать на вопросы, я бы узнал у нее все, что мне нужно. Качнул бы разными способами. Кто был у власти, когда ей было пятнадцать лет, и кто у власти сейчас. Короче, вариантов — море. Да и любые современные познания о мире, в котором я оказался, были бы мне полезны. Однако воспользоваться на всю катушку данной опцией я не смог.
Помешали очень даже объективные причины в лице сразу четырех «вооруженных хиви», лейтенанта, судя по его побледневшему лицу, очень злого, и… Бона. Вся эта компания с жутким шумом и экспрессией ввалилась в помещение, заставив меня скривиться в недовольной ухмылке. Впрочем, это было последнее, что я сделал сознательно и по своей воле. Потому что, едва увидев меня, герр лейтенант ткнул в мою сторону пальцем и приказал доставить меня во внутренний двор комендатуры. Следом за тем меня весьма невежливо подхватили под руки и потащили на улицу. Бон, как я успел заметить, поплелся сзади, а вот наш непосредственный начальник остался в доме. Видимо, беседовать о том, сколь много секретной и запрещенной информации мне удалось узнать.

Как вы думаете, я размышлял о последствиях? Если вы хорошего обо мне мнения, вынужден вас разочаровать — ни фига. Даже не думал. И эта моя недальновидность грозила дорого обойтись мне. Судя по грозному выражению лица герра лейтенанта и готовности, написанной на мордах «вооруженных хиви», урок, который мне собирались преподать, был связан с физическими мерами воздействия в отношении меня. Более чем что-либо иное, меня в этом выводе убеждало мое положение. Я был привязан за обе руки к тривиальному гимнастическому снаряду для подтягиваний. То есть руки мои были запутаны как раз на углах параллельной перекладины, и я стоял, изображая из себя букву X.
Эдакая моя позиция явно указывала на то, что мне предстоит физическое наказание. Судя по почерпнутым мною сведениям из фильмов различной направленности, меня собирались пороть.
— Десять ударов плетью за неповиновение приказу! — озвучил наказание герр лейтенант, и не могу сказать, что это привело меня в трепет. Как-то не пороли ни разу в жизни, и потому я не мог спроецировать на себя.

Бон

Десять, однако… сильно оценил провинность лейтенант. Десять ударов плетью, это серьезно. На самом деле — серьезно, тем более если терпеть не умеешь. Я — умею. Но даже мне пропиши эти десять, взвою. И не факт, что в сознании все это выдержу. Далеко не факт.
— Исполняй! — Лейтенант ткнул меня. Рукоятью плети. Ткнул, требовательно глядя прямо в глаза, и только тут я сообразил, что пропустил что-то. Похоже, задумался и, плавая в облаках, упустил что… приказ?
— Не понял, герр лейтенант! — отчеканил я, смотря в глаза немцу.
— Десять ударов плетью за неповиновение приказу! Исполняй! — И снова лейтенант ткнул меня рукоятью куда-то в район груди. Вроде как в руку вкладывая орудие наказания. И только тут я врубился. Судя по всему, это именно я должен полосовать Нельсона. Вот так поворот…
— Никак нет, герр лейтенант! — через секунду я сделал шаг назад. В тишине. Шушукались эти увальни в оливковой форме, переглядывались, похоже, весело им было. А тут заткнулись. Видимо, неповиновение здесь не поощрялось.
Вот только я не собирался идти на поводу у кого бы то ни было. Порядок, понятное дело, хорошо. Мало того — очень хорошо! И за провинности нести ответственность нужно. Я согласен, что дисциплина важна в любом подразделении, да и в мирной, гражданской жизни без нее тоже не обойтись. Вот только не надо путать дисциплину и произвол. Как только командир начинает злоупотреблять своей властью, его подразделение теряет самое главное — боевой дух и запал. Потому что одно дело — командир, другое — деспот. Низко самоутверждаться и показывать собственную крутость на солдате, который не может ответить. Это никогда не приводило ни к чему хорошему. Поэтому исполнять этот приказ я не буду. Он абсурден. Нельсон ничего не нарушал. Если уж придираться, никто ни мне, ни ему не запрещал покидать расположения, мы вольны гулять где заходим и когда захотим. Никто не запрещал нам трещать с местным населением.
Возможно, я лез в бутылку, но точно знаю, в любой группе, социуме, да где угодно, как себя поставишь — так дальше и будут к тебе относиться. Я не собираюсь быть здесь тряпкой, о которую вытирают ноги и которую можно заставить бить своих друзей. Да. Нельсон мой друг. Вчера мы крепко повздорили, но, тем не менее, он уже доказал свою преданность мне, а вот лейтенант, кроме своего снобизма, еще ничего не продемонстрировал. И он не прав.
— Это почему же? — Лицо немца стремительно побелело.
— Потому что он не нарушал никакого приказа, герр лейтенант. Нам не запрещали общаться с местными жителями, — добавил я, чтобы не оставалось никаких недосказанностей.
Надо сразу обозначать свою позицию, иначе на тебя сядут и поедут, пока не загонят до смерти. Я лично умирать не хотел. И Нельсона мне подставлять тоже было не с руки. Я прекрасно понимал, зачем он поперся в деревню и что хотел узнать. Мать его, посоветовался бы, что ли… придумали бы вариант поумнее.
— Значит, пожалел… Силен дух товарищества, да? Вы посмотрите на них… пришельцы какие! Друг за друга горой! — Лейтенант, добиваясь театрального эффекта, повернулся к остальным бойцам, и те угодливо захихикали.
Я же свои чувства с трудом мог объяснить. Я разочаровался. Причем стремительно. Не могу сказать, что у меня глаза открылись, просто момент был показательный. Попрекать меня тем, что я не валю своего друга? Попрекать тем, что я его защищаю? Херовая у вас система, если у вас нет ничего подобного.
— Этого тоже… к соседней перекладине. Десять ударов за неповиновение приказу.
Я не удивился. Этого следовало ожидать. Лейтенант не был командиром. Командир так не поступает, не наказывает без вины. Не пыжится и не оскорбляет своих бойцов.
Я занял место рядом с Нельсоном. С меня также сняли рубашку и майку, обнажая спину, привязали веревками к перекладине турника. И все это время у меня в голове крутилась одна мысль. Парадоксальная. За все время пребывания в этом мире я так и не увидел никого, кого бы мне хотелось называть другом. Кроме Нельсона. Которого я в том, другом мире, не любил и не уважал.

Того и следовало ожидать. Нельсон спекся очень быстро. Нам досталось одинаково, но я хотя бы примерно знал, что меня ожидает. Мой товарищ был слаб для таких экзекуций. Мне показалось, что он даже сознание терял пару раз, но за это поручиться не могу. Самому было отнюдь не в кайф то, что происходило.
Я держался как мог. Не стойко, как показывают в фильмах. Признаюсь, орал как резаный. От каждого удара. Только первый выдержал достойно — резко выдохнул. Потом боль выходила с криком, потому что держать ее в себе было просто нереально. Это все мелкие сравнения — до кости там, до мяса. Насквозь не хотите? На самом деле — насквозь, ощущение, что тебя что-то раскраивает на две половинки. Сдирает с тебя кожу, и куда-то в нутро устремляется. Больно. Мягко говоря, больно.
А после нас просто отвязали. Нельсон свалился, негромко постанывая, и кто-то из уродов пнул его. Раз, другой, третий, со все возрастающей злостью, приказывая встать. Бог свидетель, мне было очень херово, но я нашел в себе силы наклониться за товарищем и поставить его на ноги. Нельсон был в прострации, по-хорошему, ему можно было засчитать нокдаун. Глаза смотрели в никуда, ноги заплетались, короче, идти он мог лишь с моей помощью. Но мог же.
Лейтенант чего-то протрещал нам о своем великодушии и велел бойцам сопроводить нас в карцер. Вот такое вот великодушие. Оливковые, отойдя от нас в сторону, сформировали подобие охранного порядка и повели в глубь двора, в сторону разномастных хозяйственных построек.
Карцером оказался один из сараев. Обычный сарай, закрывающийся на засов. Внутреннее убранство отдавало аскетичностью и пристрастием к спартанству. Только солома по углам, и плохо вычищенный земляной пол с остатками каких-то круп. Ничего другого мы с Нельсоном, судя по всему, были недостойны. Я аккуратно опустил своего товарища на более-менее приличную кучу отходов сельхозпродукции и сам присел над ним на корточках.
Мысли мои, как говорится в книгах, были безрадостны. Я не мог оценить всю картину, не мог привести каких-либо логических выводов, но я точно понимал, что это не место для меня. Вот что хотите делайте, но я никогда не думал, что меня за службу без нареканий будут хлестать плетью и запирать в сарай, как скотину. Меня. Как животное.
Мне этого достало там, у себя на родине. Я себя там чувствовал человеком второго сорта и менять шило на мыло не собирался.
Все мысли, что я раньше высказывал Нельсону, все, о чем говорил ему с радостью, все, что подмечал ранее, теперь казалось мне сродни замкам из песка. Первый же прилив показал мне, что я ничего нового для себя не открыл. Мною помыкали, мне приказывали, и вместо благодарности меня лишь макали в дерьмо. С головой.
И… мать вашу, я против этого!

Сказать, что к нам отнеслись по-свински, значит ничего не сказать. Мы несколько часов пробыли без воды, а между тем буквально раздирало пить. Хорошо еще, что Нельсон практически сразу отрубился, по крайней мере, мне не пришлось переживать за него.
Позаботиться о нас соизволили только ближе к вечеру, часам к четырем-пяти. К тому времени я сам находился на грани обморока и от слабости ловил глюки. Впрочем, заботой то, что произошло, можно назвать весьма условно. Нам принесли кувшин с водой и какую-то бурду в двух мисках.
Я всегда предпочитал воспринимать жизненные закидоны как некий барьер, который нужно преодолеть. Это разумно, это правильно. Без трудностей не будешь изменяться, не будешь расти над собой. Без проблем живет алкашня и наркоши, спившиеся дегенераты, для которых «белый» — не гордое название нации, а всего лишь наименование порошка.
Сегодняшний день принес мне новое испытание, которое я должен был выдержать. Вместе с тем я не мог не заметить, что это испытание со мной разделил и Нельсон и завершил его с честью. Возможно, я не решусь назвать его сейчас своим близким, однако свою нацию он не опозорил, и это уже говорящий момент для меня.
Там, в нашем мире, Нельсон никогда бы не стал мне другом. Я высказывался уже по этому поводу, кажется, но настала пора конкретизировать. Вообще Нельсон был не из моего круга общения. Даже не хулиган толком, а так, что-то около того. По большому счету всего лишь выездной «болела». Все, чем жил я — клуб, честь, раса, — мало что значило для него. Мы в той же мере «гончим» с ним за один клуб, как и с каким-нибудь Иваном Петровичем, сидящим на «стаде» каждую субботу и пьющим пиво. Мой образ жизни — это «околофутбол», правые идеи и клуб. Для него это лишь часть хобби, не более того. И по социальной лестнице между нами разница не то что в ступеньки, а в несколько этажей, не меньше.
По большому счету Нельсон в определенный момент в нашем мире стал бы моим врагом. Неизбежно. Сама принадлежность к русской нации не дает никаких гарантий защиты. Родители Нельсона, да и он сам в свободное от боления время были частью той системы, с которой я и мои соратники долгое время боролись. Рано или поздно, и я верю в это, во время революции я и такие, как я, сошлись бы с ним и с такими, как он, лицом к лицу. Потому что пособничество должно быть наказано в той же мере, что и само преступление.
Однако здесь и сейчас мне следовало разбудить Нельсона и влить в него свекольно-картофельную бурду. Предвидя его возражения, я подошел к парню, и аккуратно потряс за плечо.

Другие

— При каких обстоятельствах попали в плен?
При каких… обстоятельствах? Он не мог сосредоточиться. Собраться с мыслями мешал маячивший перед глазами стол.
Картошка. Желтые, крупные, рассыпчатые кругляши, небрежно обметенные зеленью.
Длинные стрелки зеленого лука, вымытого, с каплями воды на сочных перьях.
Тарелка с жирной кляксой кипенно-белой сметаны.
Графин, с четкими, резкими углами, толстого стекла, запотевший снаружи, заполненный на три четверти.
Полукруг нарезанной колбасы. Пласты сала с прожилками нежного, розового мяса.
При каких… обстоятельствах.
— У вас все есть, — так и не оторвав глаз от изобилия еды на столе, кивнул на давно уже замеченную картонную папку на столе. Справа от тарелок.
Допрашивающий, худощавый, средних лет мужчина, с проседью в темно-русых волосах, невозмутимо открыл графин, отставив тяжелую, фигурную пробку. Булькнул, наливая в стакан, дразня крепким запахом, от которого тут же закружилась голова. Ловко опрокинул в рот, закусил, не поморщившись, кускам сала, и аккуратно утер губы тыльной стороной ладони.
— При каких обстоятельствах попали в плен?
Он почувствовал, как заполняется дурманом голова. Запахи жратвы пьянили, сводили сума. Не давали мыслить. Вообще.
Он зло сплюнул и заставил себя не смотреть на стол. Уж лучше на свой плевок на чисто выскобленном полу избы.
— Отступали в составе батальона. Были оставлены как арьергард, заняли позицию. Когда появился противник, бойцы подняли руки. Все.
— Здесь написано, что вы оказали сопротивление. И ваши бойцы стреляли по наступающим. Вы выдержали атаку, и только во время второй вы сдались.
Молчание. Тягостное, длящееся. Ему не хотелось вспоминать тот бой. В нем не было ничего героического. И он думал сотни раз после, что лучше бы ему тогда было лечь мертвым. Нежели поднять руки.
— У вас и ваших солдат не осталось патронов. И именно это было причиной вашей сдачи в плен. Верно?
— Какая, к черту, разница? — безжизненно проговорил он, не своей волей возвращенный в прошлое. В воспоминания, в которых не было ничего ценного для него. Пыльная степь, растрескавшаяся земля, не поддающаяся лопатам. Промокшие насквозь от пота рубашки, и по обойме на брата.
— Вы отказались вступить в РОА. Ныне же сами выразили желание. Как это понимать?
Он сглотнул слюну. Шумно, безо всякого стеснения. Угрюмо сжал зубы и поднял упрямые глаза на человека в немецкой форме, с нашивкой РОА на плече. Склонил голову, рассматривая его, будто бы стараясь проникнуть вглубь, в его мысли и чувства.
— Злишься… и что же? — хмыкнул тот. — Да вы здесь все злые. Все. Потому что вам умирать не хочется. Вот и причина. Одна-единственная.
Снова налил водки. Четверть стакана. Презрительно взглянул на исхудавшего, грязного пленного, и лихо выпил. Скривил губы, причмокивая, и закусил, подцепив вилкой половину раскрошившейся картофелины. Открыл папку, достал из нее лист желтоватой писчей бумаги, и, приподнявшись, положил перед пленным. Обернувшись, взял с соседнего стола письменный прибор, поставил рядом с листком.
— Давай, пиши. Я, такой-то, фамилию свою, имя, отчество.
Он смотрел на листок. Помятый посередине, с двумя расплывающимися жирными пятнами от пальцев. Взял письменный прибор и переставил его вправо. Вынул перо, стряхивая с него лишние чернила, тщательно, не спеша.
А затем четко вывел на листе: «Я, Свиридов Александр Валерьевич…»

* * *

Бом-бом-бом-колотилось в ушах сердце. Его грохот заглушал все, все, что угодно.
«Не годится. Не годится так, лейтенант… не годится!» — мелькнуло в голове. Свиридов вздохнул глубоко и выдохнул медленно. И еще раз, успокаивая взбешенное сердце, старательно расходуя отведенные секунды. Последние мгновения.
Отчасти он упивался этим. Словом «последние» и ощущением.
Отработал назад, несколько движений, сползая под прикрытие небольшого пригорка. Резко выдернул магазин из автомата, заряжая другой, подбивая его для уверенности ладонью. Куражась, отбросил разряженный в сторону.
Ни к чему сейчас беречь его. Подбирать, прятать, следить за тем, чтобы не спутать со снаряженным. Ежу понятно — не надолго это все. Жилов с Захаровым молчали, и можно было пари держать, что замолчали ребята навсегда.
Да даже если так. Вернее — и пусть так. Молодцы парни, как были своими, так и в смерти не предали.
Не тягаться им с егерями. Съедят их те без масла. Так, что ли, думали?
А вот двоих уже уложили наглухо. Одного Илюхин, другого сам Свиридов. Что, поперхнулись, суки?
И еще бы побольше вас. Хоть зубами грызть, хоть ногтями рвать. Или вот граната, самому такой гранатой стать, большой, и чтобы вас с собой. На тот свет, или в ад, куда бы то ни было.
Зол. Ох, как зол он был на них. Себя не оправдывая и на обстоятельства не кивая, немцев сейчас ненавидел. Кто бы предложил размен — его жизнь на егеря, — согласился бы, не раздумывая. И боялся одного — не умереть, а получить пулю до того, как еще одного подстрелит. Хотя бы еще одного.
Ученые ведь, псы. Двух потеряли и притихли. Не видно движения. Звуков не слышно. И команд нет. Словно бы растворились в лесу или ушли. Плохо, если ушли. Не трусость это никакая, конечно. Преследователям нельзя терять Терехова. Ну вот никак нельзя. И потому могут они обойти заслон, и даже раненых своих могут бросить, коли уж на то дело пошло.
Глухо ударилась граната по вершине холма и, подпрыгивая, покатилась прямо на Свиридова. Лейтенант, не медля ни секунды, подхватился, прямо с земли стартуя, и ровно два шага сделал, прежде чем скупая, меткая очередь перебила ему ноги.
— В бога душу мать! — заорал во весь голос, заходясь от захлестывающей боли. И больше того, от обиды. Что так запросто купили его, гранатой, не снаряженной для взрыва! Он повернулся на бок, стараясь упереть в плечо автомат, но кто-то быстрый одним движением выбил оружие из рук. И тут же выкрутили ладони, не давая добраться до гранат, заламывая их безо всякой жалости.
— Сколько вас было, «иван»?
Свиридов плавал в тумане, состоящем из двух субстанций — боли и ненависти. И пока второе не уступало первому, все было достаточно неплохо.
— Сколько вас было, «иван»?
А у него, кажется, уже крошились зубы. И язык был прокушен, потому что кровь точно заливала рот. Он даже кашлял, когда она попадала в горло, и его переворачивали, старательно, вовремя, чтобы не задохнулся.
Потому что он нужен был им. Нужен, чтобы ответить на один, ну может быть, на два вопроса. И для того чтобы он это сделал, они готовы были пойти на все. Абсолютно на все.
Нож впивался в плоть, резал мышцы, сухожилия, упирался в нервы. Боль была не просто сильна. Она была нетерпима, но он терпел. Каждая миллисекунда, каждое мгновение, пока он корчился, пока его в буквальном смысле резали на куски, спасало других. И они уходили все дальше и дальше от преследования.
— Abart! — последнее, что он услышал в своей жизни. Следом за тем нож пронзил сердце.

Нельсон

— Ну и чего это все стоило? — скепсис в голосе моего товарища был вполне уместен. Ну и плюс, конечно, в силу своей жертвенности он имел право знать результаты моего культпохода. Или, если говорить геройски, разведки.
— Сейчас идет шестнадцатый год. Не тысяча девятьсот шестнадцатый, и не две тысячи шестнадцатый, а именно шестнадцатый. Вот такая новость! — постарался я сразу внести ясность, поразить своего товарища самым весомым своим достижением.
— И с какого же момента ведется летоисчисление? — правильным путем пошли измышления Бона.
Я и сам, как вы помните, собирался выяснить тот же самый момент, однако мне помешали.
— Без понятия. Этого мне узнать не удалось по причине появления твоих друзей. Которые обошлись со мной неласково. И с тобой, — добавил я справедливости ради.
Бон нахмурился. То ли демонстрируя мне работу своей глубокой мысли, то ли действительно задумался. Первый вариант, на мой взгляд, был более жизнеспособен.
— И это все, что ты умудрился узнать? — наконец-таки прижал меня в угол собеседник.
— Бон, слушай… ты не думай, что они тут пипец какие разговорчивые. Мне там как клещами пришлось вытягивать из этой дамочки слова. И она мне вообще влегкую сказала, всего пару слов. Забычила, что про войну ничего не знает, мол, не было вообще ничего. И все, на том наша познавательная беседа закончилась. Надо было тебе попозже подойти, ты слишком поспешил, — не удержался я от очередной язвительности.
Бон скривился. Недовольно так, прям как лимон съел.
— Ты думаешь, это я за тобой погнался? Лейтенанту доложили, что ты свалил, с поста внизу. Он поднял всех, и меня заодно.
Я кивнул. Понятно, что ж тут непонятного? На том наша беседа и окончилась. Мой товарищ в принципе не был разговорчивым, а я, напротив, говорил слишком много. Не исключено, что в дурном настроении я способен был сейчас создать конфликт, который был бы лишним в нашей ситуации.
Фигово, конечно, что моя тяга к знаниям стоила мне располосованной спины. Бон опять же получил. Кстати, скажу вам серьезно, я удивлен, что он вписался за меня. Я бы вообще деньги поставил, что он в такой ситуации выполнит приказ, неважно, я там на перекладине или Зоя Космодемьянская. Ан нет. Ну что ж, пять баллов.
Впрочем, все это отнюдь не отменяло моего беспокойства за нашу дальнейшую жизнь. Я покосился на Бона, но спрашивать у него ничего не стал. Ни совета, ни его мнения. Не хватало мне еще выслушивать убежденного фашиста.

Забрали нас через два дня. Ровным счетом. К тому времени моя спина, будем откровенны, не зажила. Кожа покрылась болячками, которые при любом неудобном движении лопались, причиняя мне боль. Плюс ко всему у меня поднялась температура, я натурально «горел» и с трудом воспринимал происходящее. Ну что поделать, вполне естественная заживляющая реакция организма.
Лечить меня никто даже не собирался. Как, собственно, и Бона. Впрочем, мой товарищ чрезвычайно легко выдержал всю эту экзекуцию, да и процесс заживления у него шел лучше, чем у меня.
Следует отдать должное, Бон со всей возможной старательностью за мной ухаживал. Кормил, поил, старался обмывать спину и класть холодные компрессы на голову. Я поначалу возражал, но очень быстро перестал. Просто не было уже ни сил, ни желания. В дерьмовом самочувствии растворился мой скепсис и желание впрыснуть яд ближнему своему. Поэтому я больше молчал, молча пил, молча хлебал поданную еду, совершенно не чувствуя вкуса, и молча спал. Молча справлял естественные нужды, и с Боном особо разговоров не заводил. Впрочем, и он не был феерично общительным.
Кроме моего самочувствия нашему общению препятствовали и другие факторы. Ну, к примеру, нам тривиально не о чем было поговорить. Я всю жизнь считал подобных Бону не более чем узколобыми фашистами и мнения своего даже сейчас не изменил. То есть поймите меня правильно, я очень был благодарен ему за заботу обо мне, но, тем не менее, говорить мне с ним было не о чем.
Ну, положим, он заступился за меня. Однако не было ли это инерцией, порожденной нашими совместными пристрастиями в пользу одного и того же клуба? Или своеобразной благодарностью за то, что я его не бросил в махаче, в котором нас подрезали? Не стану скрывать — я просто не верил Бону. Это был совершенно чужой для меня человек, чуждый моей среде обитания.
Идеи фашизма в России — удел ограниченных людей. Тех, кому проще спихнуть вину за разруху в стране, воровство и бюрократизм на иммигрантов. Не спорю, многие из «правых» пропагандируют здоровый образ жизни, чистоту крови, и эти вещи я готов признать и принять. Однако, сосредотачиваясь на следствии проблемы, а отнюдь не на самой ее фабуле, игнорируя предпосылки, приведшие к ее возникновению, ни к чему не придешь. Глупо громить рынки и лупить дворников. Иди и убей чиновника, разрешающего въезд иммигрантам, милицейского начальника, закрывающего глаза на беспредел на улицах, вот это будет польза. Реальная, видимая польза. Все остальное — баннеры на трибунах, погромы, охота за чернозадой мелочью, все это шлак. Все эти действия никогда не затронут тех, кто вправе решать в России. «Россия — для русских» говорят либо придурки, либо провокаторы. Помните, чьи это слова? Так что, фашизм в России как метод борьбы с засильем иностранцев и системой власти — химера.
На третий день нашего заключения в сарае нас наконец выпустили. Открыли ворота, внимательно осмотрели и связали руки за спиной. Пока мы промаргивались, пытаясь заново привыкнуть к яркому солнцу, нас, подгоняя пинками, загрузили в тентованный грузовик, заставив там лечь на пол. Приятного, я вам должен сказать, мало. Даже если учитывать, что пол был более-менее чистый, по крайней мере, подметенный, лежать нам с Бонном предстояло на пузе, и ловить в него все встречные-поперечные занозы. По бокам, у стенок каркаса разместились уже знакомые нам «вооруженные хиви» в своем оливковом обмундировании, которые зорко следили за тем, чтобы мы с места своего не могли ни встать, ни сесть, ни даже шевельнуться.
Честно говоря, такая позиция — исключительно на животе — унижала. Мало того, за закрытым бортом она еще и не позволяла ничего увидеть. Так что куда нас везут и с какой целью, можно было только предполагать. По крайней мере, из поселка мы выехали. Данный вывод я делал на основе нескольких поворотов, которые были исполнены в населенном пункте, а затем я основывался на длительном прямом участке — явно грунтовой дороге.
Так вот, именно в процессе перемещения по этой дороге и произошло то, что в моем словаре именуется просто «экшн». Нет, изначально вообще ничего не предвещало. Всего лишь Бон, уложенный ко мне голова к голове, повернулся, и прошептал на ухо:
— Берешь на себя заднего. Мои по бокам, твой задний. Понял?
Естественно, я не понял. Вернее, как, догадался, что речь он ведет о расположении военных, двоих по бокам от нас и еще одного в стороне, где кабина. А вот что такое «берешь» — мне было неизвестно. Как, собственно, и вся задумка Бона. Однако через пару секунд я весьма отчетливо осознал, чего именно он хотел.
Потому что мой товарищ перевернулся через спину, одновременно подгибая под себя колено. Данный маневр позволил ему в одно движение вскочить на ноги, не задействуя связанные за спиной руки. Далее Бон, толком не установив равновесия, зарядил весьма удивленному его действиями военному прямо в голову. Сделано это было толково, причем настолько, что даже я не позавидовал пострадавшему. Бон, не мудрствуя лукаво, энергию своего подъема, которая грозила его свалить на бок, запечатал в одновременном движении ноги. И бил грамотно, как учат в залах — выстрелило бедро, и лишь затем распрямилось колено, как плеть. Ага. Именно, как плеть, которой не так давно развлекались эти ублюдки.
Щелкнуло знатно. Прилетело военному снизу, под челюсть, отчего его голова мотнулась, будто бы отдельно от тела, стремясь сорваться с шеи и улететь. Я кое-чего повидал в уличных драках и сказать мог наверняка, что данный экземпляр выбыл из игры надолго. Подобный удар, если его еще и не ждешь, будет иметь последствиями как минимум сотрясение мозга. Никак не меньше.
Впрочем, это занимало меня мало. Исполняя завет Бона, который стал мне наконец-то полностью ясен, я сам повернулся через колено, как сделал это мой товарищ. Столь же хорошего акробатического этюда, к сожалению, у меня не получилось. Не знаю, может, Бон изучал какую-нибудь секретную тактику боя с завязанными руками или еще чего, но я совершенно не сумел удержать равновесия. И вместо красивого повторения виденного пируэта, просто врезался спиной и горбом в сидящего на скамейке «вооруженного хиви», припечатав его к тентованному борту и фактически оказавшись у него на коленях. Как раз у того, которого Бон избрал в качестве второй своей мишени.
Не могу сказать, что меня настигло раскаяние, ну или нечто подобное. План я, конечно, провалил, но меня никто и не спрашивал, смогу ли я выполнить возложенную на меня обязанность. В конце концов, что такое — «берешь на себя» того-то и того-то. Я вам не Брюс Ли какой, чтобы махаться, когда руки за спиной связаны!
Разумеется, подобными возмущениями я собирался скрыть тот неблаговидный факт, что свое задание я профукал. У меня даже в голове уже замелькали картинки одна хуже другой — как нас снова наказывают на центральной площади или на плацу каком-нибудь. В общем, на мой взгляд, все не висело на волоске, все уже давно обрушилось. Тем более что мой неряшливый перекат большого вреда военному не причинил.
Понял это я по очень даже приличному удару куда-то в район лопаток моего и без того уже хорошо избитого и израненного тела. И в этот самый миг, нехорошо ругнувшись и скатившись с колен военного на пол, я увидел то, что мгновенно окрылило меня надеждой.
Вернее, как, увидел, скорее почувствовал. Я упал грудью, достаточно больно приложившись, на винтовку. Ага. На ту самую винтовку, которую выронил из рук военный, когда я так неловко свалился на него.
Следующая картинка перед моими глазами и вовсе запомнилась на всю жизнь. Бон, судя по всему, сообразил раньше всех. Увидел и мой трюк, и то, что винтовку часовой, ну, или охранник, не знаю, как точно назвать, но главное, оружие он выронил. Второй, напротив него, был в неадеквате после нокаута. Так что оставался еще третий, вооруженный, сидящий на скамеечке, спиной к кабине водителя. В общем, Бон, оценив обстановку, ринулся к нему. Пока военный тянул к себе винтовку, пока передергивал затвор, мой товарищ уже оказался в необходимой близости перед ним. И, продолжая свое движение, в последний шаг вложился как в удар. Умудрился еще и боком чуть довернуться, для удобства, впечатывая подошву прямо в лицо военному. Клянусь вам, я сам лично увидел, как от удара затылка о деревянную стенку, ограждающую кузов от кабины водителя, дерево треснуло. Говорить о сохранности черепа в таких условиях было бы просто глупостью.
Удивительного тут было мало. Классический боковой удар в исполнении Бона мне доводилось видеть пару раз. Но вот так — в башню, и вполне вероятно, с летальным исходом, впервые.
В общем, я был не сильно удивлен. А вот военный, на винтовке которого я лежал, судя по всему, впечатлился не хило. По крайней мере, иначе как ужасом то, что он сотворил, я объяснить не могу. Короче говоря, он просто вскочил со своего места и рыбкой нырнул за борт. Так сказать, досрочно вышел из поединка.

Бон

В очередной раз все пошло не так, как планировал. Я собирался бежать, это ясно как божий день. Иных вариантов, кроме как подорваться во время транспортировки, у меня просто не было. Почему я не хотел ехать на место дислокации? Знаете, если тебя везут как барана, связанного и на полу грузовика, сразу понимаешь, что конец истории будет хреновый. Я не хотел доходить до этого самого конца.
Плюсом к моему решению было то, что конвойные в грузовике были не ахти. Если бы я транспортировал пленных, не то что руки, ноги бы обязательно связал, и каждого бы положил под лавку, зафиксировал. А эти… да что там говорить, они даже обувь с нас не сняли!
Не воспользоваться этим промахом я просто не мог. Прикинув примерное количество времени, я посчитал, что мы достаточно удалились от деревни. Шепнул Нельсону, что он берет заднего, и включился.
На мой взгляд, понеслось очень даже ничего. В свое время я, как и многие другие, отдавал дань спортивным единоборствам, однако реально драться меня научили в армейке. И главное правило — все должно быть очень коротко и очень быстро. Удары ногами выше пояса — исключить из арсенала.
Я бы и рад. Но у меня просто не было других вариантов. Ну и еще следует учесть, что я бил по сидящим противникам. Первый прошел на ура, коротко, по заповедям, с доворотом, подъемом тяжелого ботинка в челюсть. Со вторым вышла заминка технического характера — вместо того чтобы заняться тем, кого я отрядил ему, Нельсон свалился на моего противника.
Тратить время на препирательства я, разумеется, не стал. Мне нужно было лишь одно: чтобы никто не успел поднять тревогу, не успел выстрелить. Нельсон эту проблему решил кардинально, улегшись на винтовку. Пистолетов, что вполне естественно, рядовые бойцы не имели.
В два шага я преодолел расстояние до оставшегося в теме конвоира и пробил боковой, плюсуя энергию движения к удару. Обычно так делаю в ногу, редко в низ живота. Здесь же грех было не попробовать выше. Результатом я был удовлетворен в полной мере — под ногой чавкнула дыня, и вместо костяного звука удара об стенку я услышал глухой треск черепа. Путем элементарного подсчета — минус два.
Сразу оговорюсь — мне не было ни страшно, ни стыдно, и я не испытывал жалости. Здесь, в кузове грузовика, каждый получал по заслугам за то, что собирался сделать с нами. А жалость вообще была мною закопана в одном из южных регионов моей Империи несколько лет назад.
Оставался еще один боец, тот самый, с которым махался Нельсон. В принципе, без оружия он был мне не страшен. Не знаю, кто набирал этих мажоров и с какой целью, но в качестве воинов они не годились совершенно. Этот мой тезис подтвердило и поведение последнего — он просто взял и выпрыгнул из кузова, провожаемый ошалевшим взглядом Нельсона.

— Давай, нож бери, крепко зажми его руками! — как краб, я, оглядываясь через плечо, вытянул из ножен у первого своего крестника штык и также, пятясь на коленках, приблизился к усевшемуся спиной ко мне Нельсону. Тот, не возражая, проникнувшись серьезностью ситуации, схватился пальцами за рукоять и как мог зафиксировал ее. Я, все так же пялясь через плечо, взрезал веревки, старательно избегая порезов. Лишних приключений с кровотечением нам точно не было нужно.
Быстро допилив, я скинул путы, перехватил штык и, максимально ускорившись, освободил Нельсона. Торопливость моя объяснялась просто: выскочивший из грузовика не разбился насмерть или хотя бы до потери сознания, как я того желал. К сожалению, он стоял на четвереньках посреди пыльной дороги и мотал головой, стремясь прийти в себя.
Нам, кстати, повезло, поскольку наш транспорт был последним в конвое. Это сильно облегчало задуманное мною, но присутствие на дороге выпавшего бойца ставило мой и без того шаткий план на грань катастрофы. Достаточно кому-нибудь спалить в заднее зеркало это чудо на дороге — и нам обеспечены большие неприятности. Да что там зеркало, ему можно просто заорать, замахать руками. Заметят.
Эти обстоятельства заставляли действовать в авральном режиме.
— Сними с него куртку, возьми рюкзак, подсумки, и винтовку. Очень быстро, Нельсон! — почти проорал я, поддаваясь стремительному бегу адреналина в моей крови. Сам же в точности повторил сказанное мною. Дрожащими, деревянными пальцами расстегнул куртку на том, что находился у кабины, спихнул его на пол, вытряхивая тело из одежды. Пара секунд, не более, и вот я наконец-то прикрыл свою многострадальную спину. Дальше — ножны себе на пояс, рюкзак на плечо, винтовку в руку. Обернувшись, с удовольствием увидел, что Нельсон не отстал от меня ни на мгновение.
Мне, кстати, в этот миг было очень хорошо. Наконец-то я не плыл по течению, а делал что-то сам, по собственной воле. И еще я поймал себя на мысли, что мне нравится молчаливое одобрение и подчинение Нельсона. Никогда бы раньше не подумал, что оценю такую простую, элементарную вещь.
— Рюкзак, винтовка, затем сам прыгаешь. Толкаешься, и перекатом через плечо или через бок. По херу. Главное, не прямо на ноги и не на руки. Давай, пошел!
Ага. Правильно. Рюкзак тяжело ухнулся в пыльную грунтовку, винтовка, а следом и Нельсон. Затем мой рюкзак, винтовка, подсумок и, естественно, я.
Конечно, это не просто, но и не нечто из ряда вон выходящее. Десантирование с брони ничем не хуже будет, а сколько раз я прыгал с «бардака», не в состоянии посчитать и я сам. Так что больше волновался за Нельсона. И очень рад был, вскочив на ноги, увидеть, что мой товарищ меня не подвел. Без напоминаний он ухватился за рюкзак, напялил его на спину, перекинул через шею подсумки и, главное, взял в руки винтовку. Я, оглянувшись по сторонам, довольно осклабился.
Во-первых, колонна, ушедшая на несколько метров вперед, поднимала за собой такой шлейф пыли, что вряд ли нас можно было увидеть. Грунтовка была сухая, и маскирующий фактор у нее был не хуже, чем у дымовой шашки. Я даже выпрыгнувшего из машины «вооруженного хиви», что был от нас метрах в пятидесяти, видел смутно — столь долго оседал пыльный шлейф. Во-вторых, по обеим сторонам дороги был шикарный лес. Небольшой подлесок быстро переходил в настоящую чащу, при том отлично проходимую — по представлениям осинник не должен был быть завален буреломом.
— Вперед, — кивнул я, и Нельсон, сорвавшись с места, уже через пару десятков шагов вломился в зеленые кусты. Я, следуя за ним, чуть подотстал, и потому, расслышав грохот на дороге, резко обернувшись, остановился. За пылевой завесой мне было сложно что-либо увидеть, даже машины казались лишь контурами. Однако мне достало ума понять, что примесь черного, густого дыма, стелящегося над землей, и перевернутая коробка БТР связаны между собой. Мало того, я бы мог сказать, что любой подрыв имеет своей целью… именно! Заслышав длинные очереди пулеметов и трескотню винтовок, я ухмыльнулся. Подрыв имеет своей целью нападение. И эта классика сейчас разворачивалась почти что на наших глазах, на расстоянии в полсотни метров, умеренно скрытая от нас пылью.
Нельсон, высунувшись из кустов, ошалело посмотрел на меня и, кивнув в сторону обстреливавшейся колонны, спросил впервые за последние полчаса:
— Ну что, будем партизанить?
Я отрицательно качнул головой и, радуясь отсутствию необходимости объяснять свои приказания, родил перл:
— Нет. Будем бежать, Нельсон, — с этими словами я махнул рукой, указывая направление движения, перехватил винтовку двумя руками, и углубился в чащу.

Остановиться меня заставила не усталость, как можно было подумать, а совпадение двух факторов. С одной стороны, мне не хотелось углубляться в лес и уходить от дороги, с другой — мой взгляд наткнулся на место, которые было просто грешно упускать.
Лес был совсем не похож на современные мне ухоженные парки. Даже за десять минут более-менее активного бега мы чуть не переломали ноги и, естественно, сбили дыхание.
Я не собирался безоглядно бежать прочь. Мне нужно было отойти на разумное расстояние от дороги и замаскироваться так, чтобы нас не нашли. Далеко не факт, что по нашим следам кинутся поисковики, но исключать данный вариант я все же не стал. Нужно было свести к минимуму вероятность обнаружения. Для этого мы свалили метров на двести в глубь леса. Для этого мы и остановились.
Я присел, сдергивая рюкзак и распуская одновременно его завязку. Рванул горловину, наскоро изучая содержимое. Я точно помнил, что на боку, как положено, у того бойца, которого раздевал я, лопатки не было. Оставался вариант, что он каким-то образом запихал ее в рюкзак. Пару секунд, потраченных мною на обзор находящегося внутри, доказали, что я ошибался.
— Лопатка есть? — оглянулся я на Нельсона, послушно остановившегося рядом. Он тоже развязал рюкзак и с не меньшим рвением, чем то, что продемонстрировал я, принялся за его ревизию. Мгновение спустя он посмотрел на меня и отрицательно покачал головой.
— Нет.
Меня это обескуражило? Да ни фига. Если бы я всегда полагался на подарки судьбы или на то, что будет так, как должно бы быть по логике вещей, я бы просто не дожил до своих лет.
— Вот смотри, — указал я Нельсону на длинный ствол поваленной осины.
Не свежий завал, а явно прошлогодний. Или даже позапрошлогодний. Расщепленный пенек в полметра высотой, не до конца оторвавшийся ствол. Выходило, что он падал под углом к земле, со всеми своими ветками и листвой. За давностью лет листва, разумеется, превратилась в коричневые высохшие катышки, но зато осина всем своим телом образовывала прекрасное укрытие. Рухнула она не вниз, а на другое дерево, хорошенько его изодрав и застыв на высоте примерно метра от земли. Учитывая густую поросль свежих деревьев, нависающая над землей осина, со всеми своими ветками, усыпанными пожухлой прошлогодней листвой, была прекрасным укрытием. Нужно было лишь грамотно им воспользоваться.
— Убирай листву там, где ветки, ближе к концу. Отгребай в сторону верхний слой, он сухой, а нижний старайся не трогать и сильно не заминай. Делай как я, — кивнул, и, сделав пару шагов, оказался у вершины дерева. Нужно лишь аккуратно подчистить себе место внутри этого импровизированного шалаша. Чем я и занялся. Через пару минут, уяснив алгоритм, ко мне присоединился и Нельсон.
Первым и главным достоинством моего напарника было то, что он не задавал вопросов. Делал то, что я ему говорил, и молчал. Именно благодаря этому наша затея была достаточно быстро реализована. Мы запросто прошли по густому ковру из нападавших листьев, не наступая на них, чтобы не выдавать себя выдавленными следами, а опуская ногу наискось, в большей степени раздвигая покров. Аккуратно и в темпе разобрали листву с одной из сторон, прикрытой, в свою очередь, близкими кустами. Оставалось одно — расширить небольшую площадь внутри. Сделали мы это самым простым способом — переломали часть веток, тех, которые были достаточно сухими и мелкими, закинули внутрь рюкзаки, убрали винтовки и с приличным комфортом устроились сами.
Будь у меня лопата, я бы все обставил так, что даже самый зоркий глаз не определил бы меня. Я просто устроил бы окоп, вывел землю бруствером, укрыл ее листвой, естественно, под той же самой сосной, и готово. Тем не менее сожаление об отсутствии шанцевого инструмента не помешало мне соорудить другое укрытие, вряд ли сильно уступающее гипотетическому окопу. В окопе я был бы не наблюдаем с трех метров. В нашем завале нас было не видно метров с десяти. Для леса, где, скорее всего, наши поиски окончатся редким прочесыванием, данные различия были совершенно неважны. Можно было считать, что мы с Нельсоном успешно выполнили первую часть нашего плана — освобождение. Оставалось решить, каковы остальные части и что вообще он подразумевает, наш план.

Другие

— Илюхин Сергей Викторович. Двенадцатого года рождения. Лейтенант рабоче-крестьянской Красной Армии. Сдался в плен в апреле сорок второго года. Верно? — Еще бы не верно. Раскрытое дело лежало перед немецким офицером, с него и читал. А при допросе Илюхин не утаивал ничего, все рассказывал, как было. Так что — верно.
— Вас не устраивает нынешнее ваше положение?
— Нет.
— Мне хочется развернутого ответа. Если вы всего лишь трус, не желающий сражаться, с вами поступят соответственно.
Патетика. В которой нет понимания ни на грош. Громкие слова, одни лишь канцелярские обороты, не имеющие ничего общего с действительностью.
Илюхин давно смирился с тем, что жизнь пронизана ложью. Возможно, это ее базис, основание. Не три кита, и не большая черепаха, а скользкая, прилипчивая ложь. Он сам был апологетом неправды.
Он был фальшивым, как хамелеон. Приспособленцем, воспитанным жизнью.
Ему пришлось вступить на эту дорожку в возрасте десяти лет. И до того два года он побирался как мог, устраивался в жизни, а вот когда стукнуло десять, ему пришлось соврать по-крупному. Худому, как глист, мужчине средних лет, с бородкой и небольшими бакенбардами иссиня-черного цвета Илюхин рассказал про каппелевцев и повешенных родителей. Мужчина поверил. Потому что у Илюхина были честные глаза, и подобные истории не являлись редкостью для Западной Сибири.
Возможно, все было с точностью до наоборот. Или с небольшими вариациями. Не исключено, что отец Илюхина сам сражался за Каппеля, или Пепеляева, или еще кого, мало ли было отрядов и войск в то время! Ведь главное было в том, чтобы худой поверил, что родители Илюхина не были ПРОТИВ.
А потом был детдом. Где за ежедневной патокой лжи воспоминания стирались, тускнели самые яркие из них. Он учился верить во все, что говорил, и учился быть искренним, что бы ни произносил его язык. Поэтому сейчас Илюхин не удивлялся, что врут ему. А вот сам не мог сказать точно, обманывает или в самом деле говорит от души.
— Есть разница между сражениями и убийством. Я хотел сражаться на фронте, против коммунизма, а получил работу палача. И это не по мне.
Офицер, спокойно выслушав ответ Илюхина, тут же нашелся с возражениями:
— Служба в РОА будет отличаться?
— А вы знаете, что человек не сгорает? Невозможно сжечь его прямо вот до золы, до костей. Мы, когда загоняем их, запираем, они сначала от удушья погибают, потом вода выпаривается вся из тела, и оно скрючивается. Маленькое становится, сухое. Но дело в том, что это человек. Вы, может, и не понимаете этого. Вы считаете, что мы все, совершенно все русские — нелюди. А я так не могу. Я не могу сжигать и расстреливать людей.
По мере того как Илюхин говорил, гримаса недоумения на лице офицера сменилась брезгливостью. Прищурились глаза, слегка подернулись вверх уголки губ.
— Может быть, проще вернуть вас в лагерь?
— Может быть, — безропотно согласился Илюхин. Если уж он сам не мог сказать, насколько откровенен, мыслимо ли было просчитать его немецкому офицеру?

* * *

— Мерзавцы. Большевикам вы лизали зад, а как запахло жареным, нашли себе новых хозяев! Вы, отбросы, навозные черви! Мразь! Только и можете, что склониться перед силой и выбрать себе новый ошейник, — он немного перевел дух. И продолжил: — Думаете, эта форма вытравила из вас рабов? Вы теперь свободные люди, вольны делать что захотите? Черта с два! Как были пресмыкающимися, так ими и остались. Вы даже не псы, потому что и животные умеют быть верными одному хозяину. Вы — ничто. Пустое место, сосуд, наполненный ложью, завистью и страхом за свою никчемную жизнь!
Что их заставляло стоять безмолвно? Сжимать кулаки, бледнеть лицами, прятать глаза, однако же не покидать строй и молча выслушивать сыплющиеся оскорбления?
Возможно, виной тому была форма и знаки различия на человеке, прохаживающемся перед их шеренгой. Или еще большая формальность — звание его и, пуще того, должность. Он был их командиром.
Однако для Илюхина он был никем. Тенью. Потокам брани, несправедливых упреков, в которых были спрятаны собственная непобежденная боль и ненависть.
Мог ли он воспринимать их всерьез? Людей старше его, по меньшей мере на десяток лет, облаченных в немецкое обмундирование, с нашивками казачьего войска? Людей со злыми взглядами не нашедших своего места в жизни. Пришедших домой с чужой армией, и убивающих, убивающих, уничтожающих всех и вся без пощады.
Понимали ли они, что их время безвозвратно прошло? Ему казалось что да, они прекрасно это сознавали. И именно оттого были безнадежно злы, бессмысленно жестоки.
Им никогда не отделаться от понимания того, что в их подчинении будут другие. Совершенно иные люди, рожденные большевизмом, воспитанные, вскормленные им. Тех, кого они стремились убивать, теперь им придется вести в бой.
Проблема не в них. Не в них, пришедших сюда через двадцать лет и увидевших другую страну. И не в них, поднявших однажды руки, сознательно сбежавших или попавших в плен без сознания. Даже если какая-то неведомая сила сможет преодолеть их противоречия и сумеет создать из них армию, им не суждено победить. Сама земля, огромные ее просторы, душа ее больше не простит ни тех, ни других. Одних — за то, что не смогли одолеть тогда, давно. Других — за то, что сдались врагу, каким бы он, этот враг, ни был.
Илюхин быстрыми шагами, решительно пересек плац. Остановился перед строем, рядом с сочащимся ядом казаком, и снял с пояса фляжку. Усатый, побледневший от ярости командир взвода обернулся на лейтенанта. Смерил его распаленным, непонимающим взглядом и, не стараясь даже побороть клокочущий гнев, прорычал:
— Какого черта?!
Илюхин, отпустив пробку, встряхнул фляжку и выплеснул прохладную воду прямо в лицо казака.
Отошел на шаг.
Увидел, как вытянулись лица стоящих в строю новобранцев. Как сузились, превратившись в маленькие щелочки, зрачки казака. И краем глаза отметил, как затихли разом, превратившись в статуи, стоящие чуть в стороне высшие офицеры. Внезапность, смятение. Все они были сбиты с толку, и это означало, что Илюхин держал ситуацию под контролем. И когда казак опустил руку на кобуру, отщелкнул ее, лейтенант был на секунду быстрее:
— Вы чувствуете себя оскорбленным?
И тут же добавил, не теряя времени:
— Десять шагов, по сигналу, — как о деле давным-давно решенном, которое обсуждению или изменению не подлежит. И, стараясь разозлить еще больше, позволил себе легкую улыбку уголками губ.

— Вы умеете с ним обращаться, молодой человек? — Голос немолодого, но все еще стройного и подтянутого есаула был тщательно взвешен. С тонко скрываемой надменностью и легким налетом презрения. Тем не менее в открытой его ладони лежал «вальтер», и это была единственная вещь, которая была сейчас нужна Илюхину от есаула.
— Нет, — привычно соврал он, зная, что все, кому предназначена эта ложь, ее услышали.
Десять шагов. На тщательно выметенном плацу, под прицелами глаз десятков курсантов, чинов отдельного казачьего батальона и, куда уж без них, немцев.
Илюхин сжал ребристую рукоятку, не совсем привычную, характерную лишь для этого пистолета, отличающегося кучностью и снайперской точностью. Опустил предохранитель. Выжал слабину спускового крючка.
— Сходитесь, — громко скомандовали им, и Илюхин, пренебрегая командой, поднял пистолет. Чтобы проверить свою правоту, ему оставалось совсем немного — только совершить выстрел. Короткое даже не движение, а всего лишь напряжение пальца, и «вальтер» упруго толкнул в ладонь. Казак напротив не успел ничего, даже толком вскинуть пистолет. Мотнул головой с брызнувшей из глазницы струйкой крови и осел, мешком свалился на землю.
Правда за тем, кто остался жив. Правда за победителем, и это непреложный факт.
— Черт знает что… — растерянно пробормотал есаул, одолживший свое оружие. Илюхин, развернувшись к нему, посмотрел в усталое, морщинистое лицо. Не отдавая пистолет, произнес четко:
— Вы чувствуете себя оскорбленным, есаул?

* * *

Немец выглядел усталым. Скорее даже усталым и растерянным.
Илюхин от этого, безусловно, получал удовлетворение.
Они изменились, эти самые немцы, с тех пор как пришли в Россию. Они были уверены в себе в сорок первом, в сорок втором они добивали врага. В сорок третьем они были не сломлены. Сейчас, осенью того же года, они выглядели усталыми и растерянными.
— Лейтенант Поульсен спрашивает о бойцах Хорошилове и Заридзе, проводивших с нами операцию. Вы что-то можете пояснить, Илюхин? — Свиридов старался смотреть сквозь своего подчиненного.
— Никак нет, — Илюхин покачал головой. Пожал плечами с погонами сержанта. За историю с убитым казаком он был разжалован из лейтенантов. Но ничуть не жалел о том.
Перевода не потребовалось, увидев жест русского, немецкий офицер разразился целой тирадой. Обвиняюще схватился за кобуру, ткнул указательным пальцем в Илюхина, не переставая говорить и говорить.
— Лейтенант Поульсен говорит, что оба бойца были прикреплены к вашему отделению, сержант. Следовательно, вы должны знать, куда они пропали. И куда исчезли связные партизан, которые должны содержаться под охраной.
Можно было бы и не переводить. Однако Илюхин брал себе паузу, демонстрируя и свое незнание немецкого, и полное непонимание ситуации.
При этом он смотрел, как ладонь офицера оглаживает кожу кобуры, не делая попыток открыть ее, извлечь пистолет. Его, профессионала в области лжи, немцу было не провести. Не будет сейчас никакого расстрела перед строем. Даже простенького какого-то замечания не будет. И всему, что он скажет, немец должен будет поверить или сделать вид, что поверил.
Потому что их всего двое, немцев — командир и заместитель командира усиленного взвода. Вторым заместителем лейтенант Свиридов. Который, не задумываясь, возьмется за оружие при любой попытке наказать Илюхина.
Есть еще его, сержанта, отделение, кучно и напряженно ожидающее развязки беседы в десятке метров, рядом с домом, определенным под постой офицеров. С другой его стороны, у крыльца, также держатся группой сержант Дорохов со своими, которые еще четыре дня назад решили уйти к партизанам.
Поульсен видел, что происходит, и не придавать значения этому не мог. Трезвый, взвешенный расчет говорил ему, что шансов на силовое решение проблемы у него нет.
— Хорошилов и Заридзе забрали пленных. Они сказали, что исполняют ваш приказ. Оснований не верить им у меня не нашлось, и я отдал приказ передать им задержанных. Что произошло дальше, я не знаю. Хорошилов и Заридзе мне не подчиняются, об этом всем прекрасно известно, в том числе и господину лейтенанту.
Когда-то его могли просто травить голодом. Стоптать, искоренить в нем человеческое, сделать из него животное, послушное лишь своим инстинктам. Когда-то его могли расстрелять или забыть дать пайку, и тогда Илюхина бы просто не стало.
Сержант встретился глазами с немецким лейтенантом. Прочел понимание сложившейся ситуации в его взгляде, нерешительную озлобленность и… покорность судьбе. Он все понимал. Понимал, что трупы Хорошилова и Заридзе спрятаны столь надежно, что ему и части власовцев, все еще сохраняющих преданность Рейху, убитых не отыскать. Отдавал себе отчет, что связные партизан, двое мальчишек и девчонка, не будут никогда переданы администрации и никогда не будут казнены по приговору военного суда. Вот только лейтенанту Вермахта было на это наплевать.
Лейтенант Поульсен просто хотел вернуться домой живым. Не погибнуть в скорой атаке русских и не быть убитым прямо сейчас, сию же секунду непокорными власовцами. Лейтенанту хотелось жить, и тем самым он мало отличался от русского сержанта. Хотя Поульсену, разумеется, такое сравнение не могло прийтись по вкусу.
Когда-то Илюхина могло просто не стать по воле любого человека в немецкой форме.
Но однажды они все или кто-то один из них совершили ошибку. Ему дали оружие, для того чтобы он мог защищать чужие идеалы. Что ж удивляться, если Илюхин решил сражаться не за чуждые цели, а за свою жизнь?

Нельсон

Почему мы должны были прятаться, я, если честно, не совсем понял. Мало того, по мнению Бона, мы должны были еще и сидеть в полном молчании. В принципе, я не спорил. У меня очень ныла заживающая спина, и было совсем не до разногласий. Кроме того, Бон угодил мне разысканным в недрах рюкзака шоколадом, предложив вместо воды бутылку вина. Да, вот такая фигня, воду мы как раз не взяли.
Впрочем, это было и к счастью. Не стыжусь признаться — я тривиально накидался, после чего уснул сном младенца, мигом забыв обо всех своих ранах и душевных переживаниях.
Судя по всему, спал я крепко и очень хорошо. По крайней мере, никаких сновидений я не помнил поутру и проснулся опять же только от толчка Бона. Товарищ, удивленно покачав головой, поведал мне, что я проспал, мягко говоря, до фига. Точнее, московское время семь часов утра, и потому он объявляет подъем.
Против подъема я ничего не имел. Вообще, то, что я уснул, объясняется лишь каким-то чудом и бутылкой вина. Спать на земле, подложив под голову рюкзак, да еще и среди веток и листвы для меня, скажем так, не совсем естественно. Терпеть не могу всякие а-ля туристические походы, ночевки не под крышей и тому подобную муть. Можете считать меня изнеженным, но факт остается фактом. Не будь я столь уставшим и не будь мне реально по фигу, спать бы я в таких условиях не стал.
— Хорош тянуться, упырь, — поприветствовал меня Бон. — Давай вставай, дел полно. Надо проверить дорогу, разжиться тем, что осталось от колонны. И определиться с дальнейшим продвижением.
Тянуться я не прекратил. Отчасти из вредности, отчасти из-за того, что мне было действительно необходимо хорошенько размяться и разогреться. Естественно, я понимал, что команда Бона просто выражает его общее настроение. И перечить ему не собирался. Потому, пару раз повернувшись вокруг своей оси, вознамерился выйти из нашего убежища.
— Без палева, слон! Выходи так как заходил, осторожно. Листву не топчи. Место ночевки не светить! — тут же настроил меня на боевой лад мой товарищ. Я ему кивнул, взял винтовку, рюкзак и аккуратно выбрался из шалаша. Проследовал вчерашним путем, отметив, что наши осторожные шаги действительно не оставили никаких следов на ковре увядшей листвы. Вынужден признаться, что я бы не допер до того, что ходить надо именно по специальной методике.
А вот под руководством Бона, судя по всему, у меня были все шансы превратиться в матерого партизана.
Следом за мной наше убежище покинул и Бон. Какими-то чуткими и хитрыми движениями замаскировал его и, высоко поднимая ноги, подошел ко мне. Окинул взглядом с головы до ног и снова принялся за указания. Как я понимал, это ему на самом деле нравилось. Собственно, и я был не против.
— Застегнись и опоясайся. Подгони ремень по талии. Застегнись полностью, кроме воротничка. Ремни на мешке подгони по фигуре, чтобы лежал на спине нормально, не болтался и не стеснял движение. Винтовку нести в руках, ствол на меня не направлять при любых обстоятельствах.
Не откладывая в долгий ящик, всеми указаниями я воспользовался. Опоясался под руководством Бона и взял винтовку в руки, не направляя ствол в его сторону. Мой товарищ кивнул и продолжил ликбез:
— Я впереди, ты позади меня. Смотришь влево. Я руку поднимаю — останавливаемся, ждем. Движение рукой вниз — залечь за ближайшим укрытием, дерево, камень.
Честно говоря, мне было немного смешно, слишком уж это походило на всякого рода военные фильмы. С другой стороны, я прекрасно отдавал себе отчет, что смех скорее от нервов. В конце концов, я вчера совершенно не задумывался, а вот сейчас меня торкнуло — ведь в грузовике Бон, вполне вероятно, наглухо завалил одного из наших конвоиров. Не то чтобы меня это сильно напрягало, но изюминку нашему приключению придало. Плюс к тому моя избитая спина не давала расслабиться. Да и совершенно непонятные взаимоотношения между людьми, которые нас окружали.
Короче, дело было серьезно. Тот мир, в котором мы оказались, живет по своим законам, и, как я понял, ложному гуманизму здесь не место. Собственно, именно поэтому я кивнул Бону и, не ограничившись одним этим, добавил:
— Все понятно!
Таким вот образом мы и пошли. Как я понимал, к дороге за какими-то мифическими пожитками. Конечно, с одной стороны, Бон был прав. Вернее, со многих сторон. Я вообще слабо понимал всю специфику, с которой сейчас столкнулся, а вот мой товарищ, он, по крайней мере, отслужил. Но вот лично я, знаете ли, ни за что не пошел бы к дороге. По-любому там сейчас кипеж. Кто бы ни напал на немцев — а я классифицировал отряд, в который мы до недавних пор входили, как немцев, — так вот, нападающие в любом случае растворились давно. И не столь важно, кем они были, главное, что все более-менее ценное они забрали. Нам с Боном важнее было озаботиться нашими дальнейшими планами, куда идти и что делать, нежели проверять место, по моему глубокому убеждению, уже подчищенное вдоль и поперек.
Но, естественно, я этого вслух не произнес. Просто шел, думал о вечном и с удовольствием смотрел по сторонам. Сходство с военными фильмами только увеличивалось. Ранее в лесу я оказывался по вполне прозаическим причинам — пейнтбол, шашлыки, пробежки. И сейчас было прикольно воображать себя эдаким рейнджером, ну или более прозаично — партизаном. Поневоле я старался копировать манеру Бона. Шел он настороженно, выбирая дорогу, свободную от кустов, ступая на землю, заваленную листьями, как-то проскальзывал ногой, не опуская ее сверху вниз, а зарываясь, что ли, в этот ворох. Следует признать, что пока я не стал делать так же, шума я производил гораздо больше, нежели мой ведущий.
Также исправно я смотрел налево, как было приказано, однако ничего интересного увидеть мне не довелось. Деревья, деревья и еще раз деревья. Насколько я понимал, осины, березы, с густым подлеском, со множеством поваленных стволов, сломанных ветвей, зарослями всякой травы. Определенно не парк и не городской, ухоженный лесок.
Удивляться тут было нечему. Еще когда мы ехали в эту богом проклятую деревню, я вдоволь насмотрелся по сторонам, благо везли нас в открытом грузовике. Лесов по сторонам от дороги действительно было вдоволь. Причем не просто лесополосы, к которым мы все привыкли вдоль трасс, а именно полноценные, густые леса.
— Стоять на месте! Дернешься — стреляю!
Бон впереди меня, в точном соответствии с инструкцией, застыл, будто каменный. Я же с любопытством покосился на источник голоса, однако был остановлен решительно:
— Головами не вертеть, если они вам дороги! Оружие на два шага от себя отбросить, руки поднять вверх!
— Делай, — не оглядываясь, посоветовал мне Бон и, демонстративно отбросив от себя винтовку подальше, поднял вверх руки. Мне, понятное дело, не оставалось ничего иного, кроме как поступить по его примеру. Вместе с тем, следует признать, было обидно. Вроде бы и делали все правильно, и даже до дороги ни фига не дошли, а попали в засаду. Ладно я, я-то ничего в этом не соображаю, а вот Бон должен был пораскинуть мозгами. И вообще это была просто глупая затея — шпилить прямиком туда, где нас могли хапнуть безо всяких проблем. Да уж, на счет невысказанной своей идеи я точно лажанулся.
Тем временем в поле моего зрения появился один из участников засады. Подошел сбоку, опустился быстро на корточки и забрал наше оружие. С ухмылкой посмотрел на нас обоих, смерил так взглядом, сверху вниз, будто ощупал, и отошел на пару шагов. Винтовки повесил себе на плечо, а нас держал под прицелом оружия, опознанного мной как ППШ. Мало того, ко всему прочему, еще и одет был мужчина в обмундирование советского образца. Для любого более-менее сведущего в истории было бы сложно не узнать штаны-галифе и особый крой гимнастерки.
— Партизаны? — со вполне понятным любопытством поинтересовался я.
Мужчина, на которого я смотрел, вновь ухмыльнулся, без особой, надо сказать враждебности, и ответил:
— Можно и так сказать. А сейчас, соколики, встали на колени, руки свели за спину. Пойдете в полной тишине, рот на замок. Одно слово, и уж не обессудьте, применю силу. Так что, прямо с сейчас — молчок!
Спорить я не стал. Бон тоже. Мы оба опустились на колени.
Не знаю как Бона, а вот меня появление советских партизан порадовало. В какой-то мере это должно было внести ясность в происходящее, да и сами по себе русские мне импонировали больше немцев. В общем, я был преисполнен действительно радужных ожиданий.
Тем больше меня изумило поведение товарища. Повернувшись ко мне, прямо с колен, Бон очень быстро и почти нечленораздельно прошептал довольно длинную фразу. Лично я ее понял не сразу, а лишь спустя пару секунд. Обмозговав и дополнив. В общем, звучала она следующим образом: «Все говори как есть. В кузове повезло, я не боец, ты тоже. Включай лоха».
Большего сказать Бон не успевал в любом случае. Кто-то быстро шагнул со спины и резко пнул моего товарища между лопаток. Так, что он поневоле повалился на живот. Боец, нанесший удар, появился в поле моего зрения и, зайдя сбоку, продолжил избиение, коротко тыкая носком ботинка под ребра.
Я, надо сказать, даже учитывая предупреждение Бона, не сдержался. К черту всю эту секретность. Рванулся с колен, перекатом вперед, через спину. Стремясь уйти от того, кто стопудово контролировал меня сзади. Перекатился, переводя кинетическую энергию в попытку встать, и это мне почти удалось. Потому что немедленно, без каких-либо криков или подготовки, меня ударили в челюсть. Или в скулу. Точно определить мне было трудно, поскольку сразу после удара я потерял сознание. Мгновенно.
Следующий раз более-менее нормально я себя почувствовал только через сутки. Не меньше. Я, в принципе, смутно помню, что мы куда-то шли по лесу, но поскольку ходок из меня в силу обстоятельств был фиговый, в основном меня несли. Потом мы ехали. Потом меня вытащили из кузова и куда-то отвели. Да, кстати, все это время я постоянно блевал.
С одной стороны, это доказывало, что у меня мозг есть. С другой, учитывая, что я в этом факте и раньше не сомневался, мне пришлось с печалью констатировать его сотрясение. Однако мое болезненное состояние, судя по всему, никак не тянуло на освобождение от допроса. И оттого я сидел сейчас, крепко зафиксированный веревкой на стуле. У меня кружилась голова, меня тошнило, и я был совсем не адекватен происходящему.
— Откуда вы?
Мне было очень сложно сконцентрировать взгляд, и я поступил проще — совсем закрыл глаза. Так голова кружилась больше, но зато не было рези в глазах.
— Мы из будущего, — совершенно ровно признал я. Мне было совершенно плевать, кто и какой вывод сделает из моих слов. Я вообще разговаривал с темнотой, образованной моими веками, так что самому себе я был понятен.
— Из какого будущего?
— Из нашего будущего. Из нашего светлого будущего, с победившим коммунизмом. Здесь я и Бон оказались недавно, — верите, нет, но мне было пофиг. Совершенно ровно на все.
— На вас форма коренных военизированных формирований Вермахта. Что вы на это скажете?
— Скажу, что на мне форма коренных военизированных… и так далее. На меня ее надели. Зачислили в команду фуражиров, но это кончилось печально.
— Откуда вы родом? Вы оба?
— Из Москвы. Я с Кузьминок, Бон из Дмитрова.
После этих слов у меня голова окончательно пошла кругом, и если бы я не был привязан к стулу, то обязательно свалился бы. Впрочем, неизбежное произошло буквально секунду спустя. Я совершенно потерял ориентацию в пространстве, завалился вбок и рухнул на пол вместе со стулом. Сознание я потерял, надо признаться, с облегчением. Честно говоря, наши с Боном приключения меня изрядно достали.

Бон

По сравнению с сараем нынешнее узилище было комфортабельнее. Хреново, конечно, что мы постоянно мыкаемся по каким-то тюрьмам. Но других вариантов все равно нет. И устраиваться нужно в любом месте с максимальным комфортом.
Короче, здание было основательное, капитальное, но заброшенное. Краска со стен слезла, обозначая кирпичную кладку и тщательно промазанные цементом стыки. Впрочем, и сам цемент, и кирпичи в полной мере пришли в негодность — по стенам ветвились трещины. Куски штукатурки, краски устилали пол по углам комнаты, никому не нужные и бог знает сколько времени уже не убранные. В качестве постели нам были предоставлены две деревянные лавки без какого-либо намека на простыню, подушки или одеяла. Окно, забранное решетками, которые я подергал в первую очередь. Зацементированы на совесть, не подкопаться. Грязный деревянный пол с облупившейся краской. Вот и вся обстановка.
На антураж я обратил меньше всего внимания. Только подергал решетки, и все. Входная дверь массивная, стальная, без вопросов, тут и пытаться нечего. Я и не стал. Вместо бесполезной траты времени я подошел к Нельсону, которого конвоиры просто бросили у двери, поднял, и положил на лежак. Понятное дело, удобств никаких, но, по крайней мере, не на холодном полу.
Зря он не послушался. Понимаю, что спровоцировали, но его перекат и бросок, или что там он еще хотел произвести, были полностью лишены смысла. Итог — сотрясение мозга, и я не настолько сведущ в медицине, чтобы сказать, насколько серьезное. Судя по тому, что его допрос не продлился и десяти минут, Нельсон был просто не в состоянии выдержать большее.
Это и понятно. Достаточно посмотреть на кровоподтеки под глазами, вспухшую скулу и полностью закрытый опухолью левый глаз. Это очень серьезная травма. С которой нужно лежать в больнице не меньше недели. И еще спина, про нее тоже не стоит забывать. Общий упадок сил и длительная болезнь в любом случае отразятся на его более ранних травмах.
— Мы в дерьме, — констатировал я, аккуратно касаясь пальцами опухоли на лице Нельсона. Кожа натянута как барабан, горячая. Я хотел прощупать осколки, но даже если они и были, через такую опухоль ничего не почувствуешь. Мне оставалось лишь повторить мысленно свой диагноз про наше местоположение.
Мои мысли были основаны не только на самочувствии Нельсона. Он, как ни крути, был приложением ко мне. И то, что мне предстояло тащить его при нашем гипотетическом побеге, было лишь половиной дела. Вторая половина заключалась в моих собственных травмах.
Если допрос Нельсона длился минут десять, я отвечал добрых полтора часа. И, поверьте, это были не самые классные полтора часа в моей жизни. Доказательством тому являлись отбитые ребра по правой стороне грудины, куча синяков по всему телу, и, самое печальное, два поврежденных пальца на правой руке. В общем, мне, как и Нельсону, чтобы стать более-менее боеспособной единицей, требовалась неделя. Минимум.
С тоской я вновь обвел взглядом место нашего заключения. Здание, уж не знаю, для чего оно использовалось ранее, теперь было перепрофилировано под тюрьму и причем уже давно. Меня вели по коридору с одинаковыми, типовыми железными дверями. Не надо быть гением, чтобы понять, что тут к чему. И опять же не надо особых мозгов, чтоб отмести вариант побега из этой тюрьмы.
Конвоира? Не вопрос, я его хлопну. Предположим, что чисто, и у камеры. Что дальше-то? Как мне вытаскивать не держащегося на ногах Нельсона, куда вообще подрываться? Нас везли в это место с закрытыми глазами. На допросы водили в комнату, расположенную в том же здании тюрьмы, и все, что я видел из окна — внутренний двор с разным хламом. Побег обречен на провал.
— Jedem das seine, Нельсон, — сказал я и покачал головой, поджав губы. Плевать, что он меня не слышал. Вернее, даже хорошо, что не слышал. Не факт, что будь он в сознании, я бы стал с ним откровенничать.
— Вот чего мы заслуживаем — камеры от твоих партизан.
Я был в бешенстве. Вы понимаете, все, что я рассказывал этим ублюдкам, вертелось лишь вокруг положения военного лагеря, из которого мы выезжали, не более того. Как только я касался темы моего происхождения, национальной ориентации или чего-то подобного, меня бесцеремонно затыкали. И били, лишь желая уточнить сказанные мною слова о немецком ППД. Все остальное допрашивающим было побоку.
Меня хотели вальнуть немцы, и меня, судя по всему, хотят рассчитать наши. Мне, честно говоря, все равно, кто «спустит курок». Я просто жить хочу, и коли уж попал сюда, хочу знать, что происходит. Не метаться испуганной белкой в колесе, не бежать по кругу, а установить все значимые для меня обстоятельства. Все!
Вместо этого от меня только узнают инфу и совсем не интересуются тем, что я говорю. Я как расходный материал, никому не нужный, уже использованный. Понимаете, мое происхождение, номер части, место жительства, вообще моя жизнь здесь не интересовали никого. И я, и Нельсон для этих «партизан» были лишь источниками информации. Которые можно после безо всякого сожаления выбросить.
— Jedem das seine, — повторил я, качая головой и рассматривая засохшую струпьями кровь на раздробленных указательном и среднем пальцах правой руки.
— Wer Sie? Wer spricht hier? — Голос донесся из-за… из-за стены! Женский голос, слегка приглушенный. Причем сознательно.
— Пленные, — лаконично ответил я на родном языке Шиллера и Гете. Изначально удивился собеседнику, а потом подумал, почему бы и нет. Если в плену мы, а это однозначно тюрьма, не одним же нам тут париться.
Женщина продолжила говорить, торопливо, полушепотом и не совсем отчетливо. Я же, со своей стороны, перевернувшись на лежанке, словно пес, прополз ближе к углу. Там было явно лучше слышно, что подтверждали и довольно большие трещины в стене, скрошившийся кирпич. Очевидно, что беседу со мной вела моя соседка по камере, через стенку.
— Говорите медленно и просто, — старательно подбирая слова, попросил я. Немецкий на том же уровне, что и Нельсон, я не знал. Понимал общий смысл, направление речи, не более того. Спустя секунду молчание нарушилось. Женщина, стараясь произносить отчетливо, не спеша, спросила меня, откуда мы тут взялись.
Естественно, приводить весь разговор я вам не буду. Вполне хватит и краткой выжимки, тем более что дословно я все равно ничего не перевел, всего лишь сумел понять смысл. Так вот, эта женщина, как оказалось, тоже была в той колонне, в которой везли нас. Она была какой-то гостьей, как она мне объяснила, и направлялась вместе с колонной в Линденхонег, судя по всему, то самое, что я обозвал ППД. Я же, со своей стороны, поведал ей горестную историю о нашем пришествии из будущего и таком неласковом для нас приеме. Женщина, слегка помолчав, сказала, что слышала о нас, и поинтересовалась, что нам нужно. Тут же добавила, что с ней обращаются хорошо. Дальше ей пришлось довольно долго объяснять мне, пока я наконец не вкурил, что она нечто вроде заложника, за которого просят выкуп или какую-то услугу. В общем, она нужна бандитам, и потому за ней ухаживают. Так и сказала — бандитам. Я переспросил насчет национальности, ибо прекрасно знал, что бандитизмом Вермахт с большой охотой называл партизанское движение. Ответ я совершенно не понял, и оставил выяснение до лучших времен. В смысле, до того, как очнется Нельсон. Ну и, естественно, не преминул спросить у женщины лекарств от головы и от ран, ибо как сказать «болеутоляющее» и «общеукрепляющее», я совершенно не знал. Попросил побольше питательных продуктов, типа хлеба и колбасы.
Женщина попросила меня подождать пару минут, после чего весьма рьяно заколотила в один из кирпичей. Буквально после двух-трех ударов часть его вывалилась мне на доску, заменяющую постель. Следом за кирпичом в дырку проследовал внушительный кусок колбасы, ударился о деревяшку, скакнул, с явным намерением упасть на пол. Мне пришлось проявить завидную реакцию, чтобы подхватить ценный и очень необходимый нам с Нельсоном в настоящий момент продукт. Сделал это я правой рукой, на рефлексах, и чуть не взвыл от боли в изувеченных пальцах. Кстати говоря, последние их фаланги и цветом и фактурой были очень похожи на саму колбасу.

Таблетки, колбаса и яйца творили чудеса. Нам с Нельсоном понадобилось два дня, чтобы привести его в нормальное состояние. Относительно, разумеется, нормальное. По крайней мере, его воспаление на спине сошло на нет, раны покрылись твердой корочкой, хорошо схватились, и можно было утверждать, что заживление идет нормально. Хуже было с сотрясением. Нельсон по-прежнему чувствовал слабость и головокружение, но его хотя бы уже не тошнило. Что касается меня, то я в сравнении со своим товарищем отделался ерундовыми травмами, которые меня мало беспокоили.
За это время Нельсон установил постоянный контакт с собратом по несчастью в смежной камере. Ульрика, как звали нашу очаровательную соседку, постоянно снабжала нас продуктами и медикаментами. Почему очаровательная? Да потому что Нельсону очень хотелось так думать.
Ну и, кроме того, безо всяких шуток, не исключено, что она нас спасла. Пожалуй, это был первый человек на этом свете, который нам постарался помочь, а не приспособить сразу к делу, а то и просто прописать в дыню. Без ее жратвы Нельсон бы явно протянул ноги, а еще больше без болеутоляющих средств. Парень это чувствовал и был признателен.
Достаточно смешно было наблюдать за тем, как он пытается флиртовать через стенку. Согласитесь, зрелище то еще — оборванец с фингалом в пол-лица ведет заумные беседы на немецком с кирпичной стеной. Хорошо еще не додумался расковырять стенку побольше, чтобы увидеть объект своего обожания.
А знаете, скажу вам честно, может, именно Ульрика и повлияла на то, что Нельсон пошел на поправку. В смысле — именно она в первую очередь, а не таблетки ее и не хавчик. Лично мне было прекрасно видно, как сверкали его глаза, когда он трещал о глобальном, с какой готовностью и каким нетерпением он приступал к каждой беседе. Нам приходилось контролировать, когда уходили конвойные, да и с допросами не оставляли в покое. Поэтому, несмотря на кажущуюся доступность, общение их было ограничено.
Отчасти я даже завидовал Нельсону. Видно было, что Ульрика идет на контакт и ей интересно. Удивительного тут было мало, хотя бы потому, что я в немецком слабоват, а Нельсон шпарил весьма прилично. Хотя конечно, глупость, вот так взять и заочно влюбиться, через стенку, верно? Но я не мешал. Для Нельсона это было своеобразное лечение, которое не стоило сбрасывать со счетов. Ну и, кроме того, Юля, как называл ее я, преподнесла нам достаточное количество полезной информации. А в нашем положении вообще жизненно важной.
Юля была спортсменкой. Да, вот такие дела, легкоатлеткой. И приехала на соревнования, по словам Нельсона, некий аналог Олимпиады. Правда, назывался он по-другому, как-то стильно и по-немецки, но название это у меня из головы сразу вылетело. Интереснее было то, что Юля, получается, была довольно известной личностью. И за нее действительно требовали денежный выкуп. А вот оказались мы, вы даже не поверите где. Чтобы все обстоятельно довести до вас, мне придется углубиться в исторический экскурс. И не уверен, что вам будет приятно все то, что я напишу.
Война действительно была. Вот только называлась она не Великой Отечественной, а Освободительной. И началась не 22.06.1941 года, а 01.06.1940 года. На целый год раньше. Все то, что не удалось в моем времени, было блестяще реализовано в этой действительности. После капитуляции Франции Германия заключила мирное соглашение с англичанами, и вся объединенная мощь Белой Европы обрушилась на большевистскую Россию. Судя по тому, что война длилась всего три месяца, она действительно была Освободительной в полном смысле этого слова. В настоящий момент часть территории входила в состав Третьего рейха, часть, понятно какая, принадлежала Финляндии, а некоторые южные земли были переданы англичанам.
Адольф исполнил то, что обещал в моей реальности. Наделил победителей земельными наделами, в одном из которых, Линденсхониге, мы и имели честь быть найденными. Мало того, следует отдать должное, все добровольные части, помогавшие Великой Германии в борьбе с красной заразой, тоже получили свое. Именно в таком вот месте, поселении, отданном одному из подразделений РККА, воевавшему на стороне Вермахта, мы и находились. По словам Юли, все поселения, на которые распространялась юрисдикция бывших красноармейцев, казаков и иных коммунистов, были просто-напросто рассадниками бандитизма и воровства. Девушка упорно именовала всех бывших военнослужащих РККА коммунистами, и когда Нельсон пытался ее поправлять, настаивала именно на этом определении. На мой взгляд, пояснения нашей барышни грешили множеством неточностей и логических несостыковок.
Если бы немцам было надо, думаю, изолированные очаги сопротивления они бы уничтожили безо всяких проблем. Нападение на колонну — это ведь открытые боевые действия, и караться они должны строго. Почему немцы терпят это, мало того, по словам Юли, довольно часто выплачивают выкуп за похищенных, мне было совершенно непонятно. Объединенная Белая Европа, в моем понимании — территория единой Белой Расы, в которой просто нет места столь позорным явлениям, как грызня между своими. Если же кто-то выпадает из категории «своих», то он подлежит немедленному и безусловному уничтожению.
Впрочем, запал мой, возникший под воздействием пересказа Нельсона, довольно быстро стух. Слова одно, а действительность — совершенно иное. Я был в той деревне, которая, судя по всему, принадлежала немцам, и столь убогой нищеты, такого забитого и запуганного населения никогда еще не видел. Судя по одному лишь этому, солдаты Вермахта не осуществляли священную миссию белого человека, а приобретали себе рабов на территории Советского Союза. А русский рабом быть не должен. Мало того, простить и понять отношение к себе и Нельсону со стороны все тех же немцев я в любом случае не мог.
Но что взять с Юли? Она была спортсменкой, известной в своей стране и в мире, она прибыла на «олимпийские игры» и жила в бывшей Карелии, в имении своих родителей, так что вряд ли знала реалии нынешней России. Кстати говоря, благодаря ей мы еще и сумели привязаться к местности. Судьба забросила нас куда-то в район среднего течения Волги, более четко определиться мы не смогли. Юля перечисляла сплошь немецкие названия, которые нам ровно ничего не говорили.
Впрочем, наше географическое местоположение сейчас не играло никакой роли. Нельсон шел на поправку, крепчал, да и я сам чувствовал, как отхожу от побоев и меня перестает мучить жестокое чувство голода. Мы стали прилично наедаться, а это значило, что какой-то минимум энергии уже скопили. И мне, и Нельсону было совершенно ясно, что силы нам понадобятся в самом ближайшем будущем.

Пятый день нашего пребывания в заточении наконец-то принес определенность. Началось все довольно стандартно — поутру дверь нашей камеры открылась, и мы получили две миски традиционного варева и две кружки со слегка подслащенным чаем. Нельзя сказать, что нас кормили на убой, но сравнения с тем дерьмом, которое давали немцы, пока держали в сарае, конечно, были в пользу нынешней еды. Варили нам не объедки, а вполне цивилизованно — капусту, картошку, в общем, некая вариация второго блюда. Если приплюсовать сюда калорийную колбасу, которой регулярно снабжала нас Юля, и всякие приятные мелочи вроде конфет, булок и иных сладостей, нынешнее наше положение не казалось столь катастрофичным. Я уже говорил, что Нельсон более-менее пришел в себя, но немаловажно и то, что лично я стал чувствовать себя гораздо лучше.
Знаете, я нутром чуял, что и в этом месте ничего хорошего нас не ждет. Я всегда скептически относился к мыслям о всеобщем равенстве и братстве, тем более если эти идеи прямо противоречат самому учению коммунизма. Разве дифференциация на рабочий класс, более заслуженный, нежели крестьяне, и гораздо более заслуженный, нежели интеллигенция, не есть неравенство в прямом смысле? Все это лицемерие, не более того. Нация, кровь, раса — вот это главные и основные, краеугольные камни в построении общества. Не происхождение, не род занятий, понимаете, а личное достоинство каждого, продиктованное собственной кровью и цветом кожи.
Любые коммунисты, везде и всегда, ассоциировались у меня с плесенью. Общеизвестно, что революция семнадцатого года, ставшая горем для миллионов истинно русских, была проведена под красным флагом коммунизма, тождественным на тот момент мировому сионизму. Можете носы кривить, обзывать антисемитом, но просто возьмите списки всех управляющих органов власти Советской Республики и посчитайте, сколько там русских фамилий.
То, что мы оказались в плену у коммунистов, меня не вдохновляло. Лицемерие и подлость, присущие коммунистам, однозначно оставляли нам с Нельсоном мало шансов на выживание. А выжить мы с ним стремились.
Сразу после завтрака, когда мы с моим сокамерником хорошенько заточили, конвоир, убравший посуду, пригласил меня на выход. Нельсону тут в определенном смысле везло, констатировав ушиб головного мозга, его особо не тягали на допросы. Я же регулярно, раз в день, поднимался на второй этаж здания, чтобы получить парочку лещей и заново рассказать про расположение зданий, помещений на ППД, порядок движения колонн, собственные функции, вспомнить звания и должности тех, кто мной командовал. В кеды меня взяли единожды, в первый день, а вот впоследствии бить перестали. Пощечины и зуботычины я всерьез не воспринимал.
Тем временем, как оказалось, путь конвойного лежал отнюдь не на второй этаж. Я настолько привык, что даже сам повернул к лестнице, и остановил меня лишь оклик следующего за мной:
— На выход. Дверь налево, наружу.
Удивляться было не с руки, однако благодушное настроение как корова слизнула. Да, благодушное — идя наверх, я хотя бы знал, что буду отвечать на тупые вопросы, и знал, чем это кончится. Теперь же меня выводили во двор, где, не исключено, могли просто пустить в расход. Я закономерно волновался, и оттого слегка подобрался после первых же шагов. Не факт, что мне удастся что-то сделать, однако без боя я не сдамся в любом случае.
Выйдя на улицу, я потратил некоторое время, чтобы хорошенько проморгаться. Понимая меня, конвоир не стал толкать или тыкать, поторапливая.
Нового ничего я не увидел. Пыльные улицы, невысокие заборы, отнюдь не везде покрашенные, те же самые скромные дома, что я помнил и в другой деревне.
— Пойдем за мной. Не отставай, не выделывайся. Сбежать тут некуда, — обогнул меня конвоир, и легким, прогулочным шагом, отправился по дороге. Не принять его предложение у меня не было никакого резона.
Так вот, о чем я… Повторюсь, ничего нового. Высокие, низкие, средней высоты заборы. Одноэтажные дома, не такие, конечно, халупы, что мы видели раньше, но и не коттеджи. Обычные мазанки, выкрашенные белой известкой, крытые соломой. Улицы пыльные, без провалов, характерных для колесной техники, с небольшими колеями, образованными, судя по всему, телегами. Лавочки у некоторых дворов, высаженные вдоль дороги редкие деревья. Кстати говоря, ярко выраженная пешеходная часть и проезжая отсутствовали начисто, мы с бойцом, например, шли прямо по середине дороги, ничего не опасаясь. Дорога достаточно узкая, так что я имел возможность заглядывать за заборы и оценивать благосостояние населения. Дворы как под копирку — дом, небольшая площадка перед ним, засыпанная песком, заросли всяких фруктовых деревьев. Дату, обозначенную Нельсоном, я помнил прекрасно и соглашался с ней. Действительно, середина мая, буйство листвы, умопомрачительный цветочный сладкий запах.
Что касается людей, то они нам навстречу попадались. Не сказать что много, но достаточно. Дети в довольно простенькой одежде, знакомой всем по фильмам о войне или послевоенном времени, — простецкие рубаха и штаны. Никаких изысков. Было и несколько женщин, все в тех же блеклых сарафанах, кофтах или юбках, с повязанными косынками. Нет, поймите правильно, я не ожидал увидеть гламурных красоток, просто подметил однообразность и стандартность всей одежды. Еще следует добавить вот какое обстоятельство — мужского пола, я имею в виду взрослых мужчин, мне не встретилось. Хотя, с другой стороны, прошли-то мы всего ничего. Квартал, наверное, не больше. После чего завернули в сторону и очень быстро достигли одного из немногих каменного строения. Забор тут, в отличие от многих других, светился свежей краской, присутствовали настоящие ворота, а не калитка, ну и сам домик, конечно, радовал. В архитектуре я не силен, однако лично мне он напоминал нечто вроде дворянских усадьб начала двадцатого века. Красный, чуть ноздреватый кирпич, с изысканными, выложенными барельефами, если я правильно называю эти украшения. Крыша крыта жестью, резное, новенькое крыльцо. Здание в два этажа, четырехскатная крыша, с небольшими окошками. В общем, добротно и очень прилично. Возле дома тщательно убрано, подстриженные кусты образуют небольшую аллею, ведущую к крыльцу.
Вот только именно туда мы не пошли. Сразу же за воротами свернули в сторону, выходя на ухоженную опять же ярко-изумрудную лужайку с клумбами, полосой черемухи и всякой другой цветущей лабуды. Следует отдать должное, весьма и весьма на уровне. Не думаю, что тут поработал дизайнер, но лучше сделать вряд ли кто-то смог бы. Никаких там ручейков и альпийских горок, просто скромный сад и привольно цветущие клумбы. Смотрелось замечательно. Хотя вели меня сюда отнюдь не для осмотра местных красот.
Небольшая беседка на свежем воздухе явно использовалась для придания некой респектабельности хозяевам дома. Ажурная конструкция, резная, реечная, явно освежала и прекрасно коррелировала с окружающим садом. Лавки и длинный стол посередине прямо-таки манил забабахать в центр его самовар, разложить бублики, баранки, печенюги всякие и подобные хлебобулочные изделия, хорошенько присесть и почаевничать. Вели меня, разумеется, к этой беседке. И пока я не разглядел, кто там сидит, терялся в догадках, никак не понимая причины, по которой потребовался хозяевам дома.
А когда разглядел, мыслить логично уже не мог.
Потому что наряду с какими-то военными в советской форме, на которых я даже не обратил внимания, вокруг стола присутствовали четверо в униформе цвета «полевой серый», если в дословном переводе. Перетянутые ремнями, с отставленными в сторону МП. Без головных уборов. С неуставными бородами. Смуглокожие, с характерным строением лиц. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Каким-то чудом я в ту же секунду не потерял над собой контроль.

— Вот такой. Был в военных у фрицев, крепкий. Даже сбежал от них, мы проверяли, не врет, — хотя я и был поглощен разглядыванием до боли типичных лиц, не услышать голос я не мог. Как не мог и не понять, что говорят именно обо мне.
— Упрямый? — с ужасным акцентом поинтересовался один из абреков. Все четверо они с ленивым интересом посматривали на меня, попивая какие-то прохладительные напитки. Делающий мне рекламу мужчина средних лет в стандартном советском обмундировании, украшенном какими-то нашивками и, кстати говоря, погонами, от ответа увильнул:
— Выносливый, грамотный… — договорить ему не дали.
Все тот же, судя по всему, исполняющий здесь роль главного, всплеснул эмоционально рукой:
— Вай, зачем грамотный? Кому грамотный надо? Послушный, выносливый, не надо упрямый!
Ну да, понятно. Насмотрелся в свое время на это. Бог миловал, лично попадать в подобное говно не довелось, но ребят, хорошенько посидевших в подвалах и сараях, навидался. Быть в роли раба мне совершенно не улыбалось. Как бы меня там ни расхваливали и какого бы высокого мнения о моей работоспособности ни были.
Никогда не попадать в плен. Мы это уяснили еще тогда, в самом начале, при первой же операции. В этом нас убедили и личные примеры тех пацанов, что мы выручали, и регулярно подбрасываемые нам кассеты.
Сдерживаться я не стал. Даже слова сами пришли на ум, оказалось, минимум не забыл. Практически не напрягаясь, я произвел на свет, не ручаясь, конечно, за правильность произношения, на родном наречии «зверьков»:
— Иди ко мне, овце…б.
Бородачи застыли, как громом пораженные. Пусть и избито, но иначе не скажешь. Да и остальные двое, сидящие на лавках, в советской форме, заткнулись моментально. Вряд ли они могли трещать на варварском наречии, но последнее существительное было мной сказано на «великом и могучем», коим тут в той или иной мере владели все. Произошедшее далее было мной отчасти прогнозируемо.
Единственное, что я не угадал, так это то, что зверек действительно воспримет мое приглашение буквально. Мог бы и просто пристрелить. Что, на мой взгляд, всяко было лучше рабства. Он поднялся с лавки, глядя на меня исподлобья, и безо всякой толерантности пообещал мне:
— Я тебя вые…у.
Я ожидал, откровенно говоря, группового нападения, и именно к этому готовился. Излишний гуманизм, бравада, самоуверенность или что там еще, в данном случае играли мне на руку.
Я чуть отступил назад на полшага, готовя себя к удару. Не буду долго распинаться, просто поверьте мне на слово: сбежать нам из конвоя, куда нас определят в качестве рабов, будет очень проблематично. Практически невозможно. Свалить из рабства уже на месте — вероятность вообще ноль процентов. Мне оставалось только буксануть сейчас, на месте, из единственного расчета — накрыть хотя бы одну гниду. А там, как кривая выведет.
Фейр плей опять не соблюдался. Я даже считать уже устал, в которой раз. Изящно выскользнув из-за стола, бородатый не попер на меня в рукопашку, а мигом вооружился ножом. Обычным хватом. Без стойки. Еще шаг, и снова без стойки. И еще один. Понятно, не ученый. Не боец, а просто человек с ножом. Это нормальный вариант. Нож должен быть во второй руке, отведенной назад. Его не должно быть видно, его лезвие должно быть скрыто поворотом корпуса, либо отвлекающими маневрами ближней руки. Корпус развернут полубоком. Удар ножом в данном случае наносится с разворота, длинный, скрытый. Самый лучший удар.
Бородач шел ко мне прямо, ставя ноги параллельно. Разве что пригнулся немного, вернее, ссутулился. Чуть поигрывал запястьем. Смысл? Еще шаг. Еще. Ага. Ну вот, понятно. Дернулся вперед, качнулся, выставляя руку. Так делать нельзя. Если ты, конечно, не суперпрофессионал. Следует очень хорошо владеть ножом, чтобы выставлять свою руку с оружием вперед. Нужно иметь хорошую реакцию, стабильное положение тела, выучку.
Соперник ткнулся вперед, неустойчиво, чуть подшагивая, нанося прямой удар в живот, некий аналог выпада в фехтовании. Я мудрить не стал. И жалеть тоже. Вряд ли мне будет позволено многое. Да по большому счету именно такого удара я и ждал. И именно для этого встал полубоком, в классическую стойку. Левая рука, опущенная, отбивает в сторону запястье с ножом, а с правой, используя энергию проваливающегося противника, и мой маленький подшаг, я ударил локтем в челюсть. Аут.
Занавес? Ни фига…
Он уже падал без сознания, бесформенным кулем, с подкосившимися ногами. Я же практически сразу прыгнул на него сверху, коленями на плавающие ребра. Хруст. Короткий, ласкающий мой слух. Ломано провалилось, просело подо мной тело, а я, используя дарованные моменты, несколько раз методично и быстро пробил кулаками в ненавистную рожу.
Большего мне сделать не дали. Просто схватили сзади, оттаскивая от противника, и тут же, повинуясь паническим крикам русского, чуть ли не волоком вынесли с территории двора.
Да уж, объяснений со зверьками на редкость выборочно гостеприимному хозяину дома теперь не миновать.

Расстреливать меня не повели. Напротив, подержав некоторое время за околицей, согласуясь с приказанием спешно подбежавшего бойца, отвели в один из домов поблизости, буквально через улицу. Как я понял, в авральном порядке, поскольку им пришлось выгонять из этого самого дома растерянное семейство.
Меня провели в центральную комнатку, как там, горница, светелка или — будем оперировать понятиями, более мне близкими — холл. Ну а дальше произошло то, с чего, наверное, надо было начинать общение со мной. Мне связали руки, по-хорошему так, крепенько, за спиной, и привязали к стулу. Естественно, ноги к ножкам. Урок был усвоен.
Жалел ли я о том, что сделал? Ни капельки. Когда есть выбор между «делать» и «не делать», я всегда выбираю первый вариант. Впрочем, оправданность моего поступка подтвердилась достаточно быстро. Мне пришлось провести на стуле под наблюдением двух вооруженных охранников не более получаса. Примерно через это время меня навестили. Двое мужчин. Один, давешний мой продавец, и с ним второй, немного моложе. Судя по нашивкам, в которых я не разобрался, но геральдика там какая-то присутствовала, и, главное, судя по погонам, в которых я с трудом, но опознал звания полковника и капитана, передо мной стояло начальство.
Охрана метнулась и принесла скамейку, на которую пришельцы и уселись. Один из них, условно полковник, достал портсигар, золотой или позолоченный, вынул сигарету и прикурил от массивной бензиновой зажигалки. Прищурившись, посмотрел на меня сквозь дым. Видимо, таким образом он создавал антураж. Оставалось еще закинуть ногу на ногу, и совершенно не лишним были бы белые перчатки или шляпа.
За хохмами я скрывал беспокойство. Не страх, а именно беспокойство. Выброс адреналина сходил на нет, и общая усталость, характеризующая откат после любой драки, вполне могла сыграть со мной плохую шутку. Наверняка сейчас мне предстояло хорошенько поработать мозгами.
— Где ты научился так драться? — наконец-то озвучил полковник.
— Войсковая разведка, — не стал я разочаровывать.
— Ты из будущего?
— Именно. Там и научился.
— Что еще умеешь? — спрашивал только полковник. Капитан совершенно не вмешивался, не фиксировал ответы. А что их фиксировать, все это уже было мной рассказано неоднократно.
— Если по военной части — умею все. Я говорил об этом. Ничего нового добавить не могу, в моих допросах все есть. Я хороший военный специалист, — постарался я максимально кратко и информативно донести до них свои мысли.
— Ахмед заплатит за тебя цену в пять раз. Выгодно. Или ты остаешься у меня. Какой вариант предпочитаешь?
Вот мы и подошли к сути. Хорошо, что не стали тянуть резину, запугивать. Это свидетельствовало об уме и дальновидности. А как раз вот эти качества не могли меня радовать. Впрочем, чего тут думать. К Ахмеду за цену в пять раз мне совсем не хотелось. По большому счету подобный вариант я держал в уме, когда ломал зверька. Все же на глазах, красиво, и я старался очень эффектно сработать. Это был один из шансов, и он выстрелил. Я заинтересовал собой этих военных.
— Второй. Только мне бы хотелось узнать, в чем тут дело. Можете смеяться, но я реально из будущего. Объясните, что здесь творится.
Командиры переглянулись, и один из них, определенный мной как полковник, встал с лавки.
— Хорошо. Задавай вопросы. Я скажу Ахмеду, что ты не продаешься… — Старший, сделав пару шагов, обернулся: — Ты знаешь их язык?
Я честно покачал головой:
— Только несколько фраз.

Другие

Что делать, если ты… мертв?
Если твою плоть разорвали пули и над ней тщательно поработал нож. Да тебя бы и мать родная не узнала в измазанном кровью и землей теле, торопливо брошенном в неглубокой балке.
Ты был упрям, когда это и в самом деле было нужно. Не произнес того, что хотели от тебя услышать, и последний удар в сердце был надежным и деловитым. Мстительным. Стая, которая напала на след тех, кого ты защищал, по твоей вине лишилась двоих участников. Ты хотел после этого милосердия к себе?
Нет, конечно…
Свиридов сидел на траве, по-турецки скрестив ноги. Сорвал несколько сочных, зеленых стеблей, сжал в кулак, чувствуя их податливую упругость кожей. Он чувствовал. Солнце, светящее в лицо, мягкую теплоту земли, свежее дуновение ветра, охлаждающее кожу. Муравья, бегущего по пальцам. Лейтенант поворачивал руку, и насекомое, перебирая ножками, проскочило на обшлаг рукава, промчалось по предплечью.
Свиридов опустил взгляд. И снова, как несколько секунд тому назад, посмотрел на свои ноги. Совершенно целые.
Не удивляясь уже, аккуратно провел кончиками пальцев по лицу, не обнаруживая запекшейся крови и открытых ран. Не чувствуя никакой боли. Будто бы все, произошедшее с ним, было одним длинным сном.
Лейтенант в унисон своим мыслям несогласно качнул головой. Плен и лагерь он бы с радостью посчитал привидевшимися. И время, проведенное им в составе Восточного батальона, с легкостью бы объявил горячечным кошмаром. Но только не последние два дня его жизни. Только не их.
— Нет! — произнес он громко, утверждая свои чувства голосом. — Только не их!
Черт побери, как бы этого не хотелось! Принимая то свое, последнее решение, Свиридов четко осознавал, что не об искуплении идет речь. И не о прощении, которое он, без сомнения, должен был заслужить. Дело было в конкретных людях — Терехове, Ваньке и Даниле и, конечно же Насте, да и во всех остальных разведчиках. Тогда было одно стремление — здесь и сейчас встать, остановить немцев и дать уйти своим.
И если это не правда, и он погиб как-то по-другому, то значит, погиб он зазря. Или пуще того, ему привиделось все, и он жив. Тогда еще горше. Тогда он жив — зря.
— Лейтенант? — услышав, Свиридов повернулся, и… облегченно вздохнул. Проворно поднялся на ноги и сделал несколько шагов навстречу Илюхину. Увидел ровно то же легкое непонимание в его глазах и растерянность. Парадоксально, но именно это и успокоило.
— Ты погиб. Прикрывая ребят. Так? — Свиридов пожал руку своему сержанту. Отчасти, чтобы убедиться, что тот настоящий. Живой. Рука оказалась теплой. Илюхин, крепко ответив на рукопожатие, кивнул:
— Так, — и подумав секунду, добавил. — Одного я свалил.
— Видел, — тут же ответил Свиридов, — я видел это. Я последним оставался из нас.
Они замолчали. Будто бы по команде повернулись, глядя в сторону приближающихся к ним людей. Убитых на их глазах… несколькими минутами ранее. Илюхин аккуратно высвободил свою руку из ладони Свиридова. Хмыкнул, стараясь за нехитрым этим действием скрыть свою растерянность.
— Лейтенант, — Жилов и Захаров остановились в нескольких шагах от них. Невредимые. И удивления на их лицах не было. Его место заняло понимание, и… легкие, недоверчивые улыбки.
Казалось бы, самое время разразиться речами, перебивая, заглушая друг друга, спрашивать и спрашивать, однако ничего такого не произошло. Они просто стояли, рассматривая один другого, будто видя в самый первый раз. Говорить не хотелось. Будучи вместе, жизнь назад, они сделали гораздо больше, нежели могут значить любые слова.
— А капитан и его люди? А ребята? Что с ними? — первым нарушил молчание Жилов.
— Не знаю. Мы все погибли, — покачал головой Свиридов. — Я последний оставался. Выстрелили по ногам, взяли. — Лейтенант замолчал.
Никто не решился торопить его, а сам Свиридов использовал короткую паузу на воспоминания. Те пару минут, что он выиграл преследуемым, возможно, они спасли их? Очень хотелось надеяться на это и верить.
— Я ничего не сказал им, — закончил свою мысль лейтенант.
— Правильно, — коротко кивнул Илюхин. И в этом «правильно» не было ни капли сострадания и сопереживания. И жалости тоже не было. Лишь одна констатация факта, суровый, но наиболее справедливый вердикт — правильно. Хоть раз в жизни, пусть на исходе ее, а все же — верно.
Может, оттого они сейчас здесь? Не в аду, на сковородке у чертей, не в какой-то вечной пустоте и не где-то еще, под землей, к примеру. А именно тут, где трава, ветер, и они — не растерзанные пулями трупы, которые никто не похоронит, а живые?
— Может быть… это наш второй шанс? — озвучил Жилов мысль, мелькнувшую в тот момент в голове у каждого.

Короткий, неуверенный лай прервал их. Свиридов обернулся, с недоумением увидев небольшую, поджарую собачонку. Коричневой масти, короткошерстную, лоснящуюся от ухоженности. Напряженно замершую в стойке, нетерпеливо перебирающую передними лапами.
— Что за черт? — невольно произнес, нахмурившись, лейтенант.
Однако времени, чтобы осмыслить произошедшее, у него не было. Свиридов даже команду не успел отдать, как из-за кустов на небольшую полянку, где находились его бойцы, выбрался еще один человек.
— Тихо, Басти, — произнес он на чистейшем немецком и с недоумением уставился на четверых человек. Было ясно, что для него встреча в лесу была полнейшей неожиданностью. Впрочем, ровно с той же очевидностью можно было заявить, что и Свиридов со своими людьми ничего подобного не ожидал.
— Кто вы такие, черт подери? И что делаете здесь? — будто плетью стеганул.
Свиридов выпрямился, лишь в самую последнюю секунду опомнившись, чтобы не щелкнуть каблуками.
Наряд на мужчине был странный. Отличный от всего, к чему привык Свиридов. Шляпа с нелепым пером, куртка, патронташ на поясе, сумка на ремне. Мешковатые штаны, заправленные в щегольские, измазанные до высоких отворотов, сапоги.
Не дождавшись ответа, человек сделал несколько шагов, оказавшись в непосредственной близости от Свиридова. Взглянул на форму, задержался взглядом на щите РОА на плече, хмыкнул непонятливо и уставился в лицо лейтенанта:
— Так кто вы? И что делаете на моей земле?
Ростом он был сравним со Свиридовым. Может, на пару сантиметров пониже. С крупными чертами лица, длинным, мясистым носом, рыжеватыми бровями и бледной, веснушчатой кожей. Еще он был постарше, можно сказать, пожилой, ближе к пятидесяти. С колючими, злыми глазами и требовательным, привыкшим повелевать голосом.
Свиридов снова не ответил. Ни он, ни один из его людей. Лейтенант только посмотрел поверх головы человека, за его спину. Туда, откуда появился столь нежданный гость, называющий себя хозяином земли.
— Не понимаете? Откуда вы взялись такие… что за форма?
Чем он мог напугать? Напором своим, словами разве что. Грозным взглядом. А меж тем, судя по всему, он был один, и это имело значение гораздо большее, нежели любые угрозы. И ружье у него висело на плече, а не находилось в руках, в немедленной готовности к выстрелу.
— Русский? — Что-то изменилось в голосе человека. Какой-то переход, заставивший дрогнуть тембр, смениться, на секунду утратить свою властность. Свиридов встретился с ним глазами. Чувствуя, как губы кривит злая улыбка, легким кивком подтвердил догадку.
Русский. И хорошо, что здесь, где бы это «здесь» ни было, это слово сбивает спесь.
Человек оглянулся. Увидев, что за спиной его стоит Илюхин, презрительно усмехнулся:
— Ну, и что вы придумали, отребье? Хотите кнута?
Легавая и один охотник. Это прогулка в одиночку.
Не стали бы расходиться, если их была группа. Или, на худой конец, этот фриц бы позвал на помощь. А он даже не пытается этого сделать.
Свиридов не стал ничего отвечать. Только лишь слегка кивнул Илюхину, и подчиненный ловко сдернул с плеча охотника ружье, обезоруживая его. И едва тот возмущенно обернулся, открывая рот для выражения своего негодования, как лейтенант ударил. С удовольствием пробил боковой в челюсть, в секунду выключив соперника.

Нельсон

Я уже начал волноваться. Сами посудите — раньше Бон отсутствовал… ну час, максимум два. Тут же вообще полдня ни слуху ни духу. Мысли в голову приходили всякие, и преимущественно траурного характера. Я даже с Ульрикой общался постольку поскольку. И хорошо, что она меня прекрасно поняла, не обиделась, а сама серьезно обеспокоилась судьбой моего товарища.
Вот, рассуждая трезво и взвешенно, кто я тут без Бона? Себе я не боялся признаться — полный ноль. Удивительное дело, но за эти несколько дней наци, которого я в своем мире, мягко говоря, совершенно не уважал, неоднократно спасал мне жизнь. И ухаживал за мной, как будто я был какой-нибудь его «белый брат». Простите, мне меньше всего хотелось именно сейчас касаться идеологии, но такова действительность.
Короче, я был уже на взводе. Ульрика за стеной подавленно молчала, а я сам, нервно прохаживаясь по камере, строил всякие фантастические планы побега и мести всему селу, городу или деревне, в общем, тому месту, где я оказался. Не сказать, что планы были совершенно уж невероятные, но для меня, в моем нынешнем состоянии, они были однозначно невыполнимы.
Спас местечко от гипотетического уничтожения сам Бон своим появлением. Вы будете смеяться, но я на полном серьезе сдержал себя от киданий на грудь и скупых мужских слез. Тем не менее встал и подался слегка навстречу. Бон выглядел внешне вполне здоровым и вменяемым. Увидев меня, мой товарищ по иноземелью и иномирью предостерегающе поднял ладонь, удерживая меня от излишних проявлений чувств, и прошел к собственным нарам.
Опустился, все так же скучно глядя в пол, затем поднял глаза и совершенно неожиданно подмигнул мне.
— Тебя били? — вполне резонно предположил я. Бон покачал головой, давая отрицательный ответ, и тут же огорошил меня:
— Нельсон, я нашел тебе работу. Будешь ловить и продавать рабов, грабить крестьян и нападать на конвои. Как тебе?
Несмотря на шутливое заявление, выглядел Бон абсолютно серьезно. Похоже, и мне нужно было проникнуться. Вероятно, вербовка, или что там, первичный контакт, состоялись. Тем не менее удержать язык за зубами я не смог и, в силу своей язвительности, ответил:
— Ништяк. Не зря юрфак окончил.
— Ну да, ты шел к этому все свои двадцать два года, — поддержал Бон. — Я на серьезе. Есть предложуха вступить в местный отряд и заниматься вот этими славными вещами — грабежи, разбои, последующая распродажа краденого. Как ты на это смотришь?
Показывая, что запас шуток еще не исчерпан, я добавил в своем ключе:
— Если об этом узнает Ульрика, она перестанет кормить нас колбасой!
На этот раз юмор отзыва у моего товарища не встретил. Он задумчиво вытянул губы, отвел глаза в сторону, расфокусировав взгляд. Собственно, мне изначально было не очень смешно. Бон, помолчав минуту, принялся за рассказ.
В общем, наши недавние прогнозы оказались до удивления точны. Мы были в …опе. Это славное место характеризовалось параноидально-шизофреничными особенностями и блестяще подходило для индивидуумов со склонностью к суициду и мазохизму. Начнем с того, что, в общем, Ульрика была права. В действительности война началась на год раньше, чем привыкли считать мы, в 40-м. Длилась она примерно два с половиной месяца, до конца августа. И этот пункт тоже не вызывал у меня нареканий: в моей истории, в моем мире, кадровые части РККА в большей степени были уничтожены и разгромлены как раз к началу сентября. Видимо, здесь ситуация была похожей. Как пояснил Бон, вся европейская часть России была включена в состав Третьего рейха, поделена на области, районы, и, кроме того, союзные советские войска получили в свое владение деревни и небольшие городки.
Деревня, ой, сорри, конечно же, хутор, в котором мы временно подзадержались, принадлежала казакам. Ага, казакам. Бон и сам не очень понял систему, по которой они формировались, однако раскусил, что главный тут казачий полковник Лешко. Хорошо еще не атаман! А то, знаете ли, можно было ожидать… Лично я сразу провел аналогии на тему казачьих частей Вермахта в нашем мире, и после недолгой дискуссии Бон со мной согласился. В нашей реальности хватало примеров коллаборационистов самых разных мастей, и пусть будут казаки — по большому счету это неважно.
В общем, казачья деревня, тьфу ты, казачий хутор располагался в живописном месте, недалеко от, вы не поверите, современного нам Курска. Да, вот такие дела, Ульрика хорошенько дала маху с определением нашего географического положения. И Оскол на Волгу мягко говоря, ну никак не тянул. Я, честно говоря, здесь не бывал, но прекрасно представлял места, и ближайшей крупной рекой мог считаться только Дон. Волга была далековато. Да, кстати, местный населенный пункт незамысловато назывался Казачий Хутор Лешко. Без лишней помпезности и совершенно ненужного пафоса.
Занимались эти самые казаки, вы не поверите, выполнением щекотливых поручений различных противоборствующих сил региона. После опять же недолгого обсуждения мы сошлись с Боном в том, что казаки выполняют роль местных наемников, кондотьеров и солдат удачи. Пищу для размышлений нам дало как раз недавнее нападение на колонну, в которой пылили и мы. Есаул Стрижевский, объясняя Бону специфику его службы в казаках, упомянул о заданиях в первую очередь металлургического комбината. Насколько лично я помнил, в этих местах на момент ВОВ существовал лишь липецкий комбинат.
Судя по всему, его и имели в виду. Хотя я наверняка утверждать не буду, во всей этой истории было много темных пятен. Почему именно казаки, почему им позволено громить немецкие колонны, почему их не раздавят, собравшись с силами, ну и еще несколько подобных «почему», не пришедших мне в голову сразу.
Но главное мы выяснили. У Бона наконец спросили и о его воинской специальности, обосновав интерес широким спектром задач, которые будут перед ним поставлены. Засады, минирование, лихие налеты на колонны и деревни с целью угона в полон жителей, грабеж и другие милые шалости.
Высказавшись, Бон внимательно посмотрел на меня и вопросительно дернул подбородком. Понять его было немудрено. Тем не менее он через пару секунд добавил:
— Ну, что будем делать, Нельсон?
Подавив первое желание пожать плечами, я усмехнулся. На моей памяти это был первый раз, когда Бон спросил мое мнение. Хотелось озвучить эту догадку, но я не стал. Сейчас действительно было уже не до шуток. Вернее, любая, даже самая искрометная острота не снимала с меня ответственности выбора.
— Знаешь… — чуть протянул я. — Не думал, что ты когда-то меня спросишь, что мы будем делать. Мы вместе — ты и я.
Бон ничего мне не ответил. А я и не ждал. Просто не мог не поделиться этим открытием.
Бон молчал, и я тоже не произносил ни слова. Не потому что мне нечего было сказать, а потому, что я, может, впервые в жизни, не мог облечь свои чувства в слова. И тут мой товарищ пришел на помощь. Неожиданно? Да какое там неожиданно… Вот уж не думал, что наци будет спасать меня из раза в раз, таскать на себе, да еще и подбирать за меня слова.
— Нельсон, мы тут не так много времени. И совсем немало. За весь этот период я не встретил ни одного человека, которому мог бы доверять. Кроме тебя, — и замолчал.
Похоже, его способности к внятному изложению мыслей тоже дали сбой. Впрочем, у меня обстояло еще хуже.
— Так вот, раз уж мы тут оказались вдвоем, значит, вдвоем и надо держаться дальше. Толку от того, что я, к примеру, останусь, а ты уйдешь, никакого. Нам обоим крышка. Поэтому выбирать надо нам. Вместе. Потому что, кроме тебя, у меня в этом мире нет никого, кому я могу доверять.
Знаете, это было приятно слышать. И еще более приятно осознавать, что это правда. Правда не на словах, а проверенная поступками и коротким, но спрессованным опасностью временем.
— Я понимаю, о чем ты… — настал момент и мне открыть рот. — Реально, понимаю. Сейчас нам предлагают шикарную вписку в местные реалии. Согласен, может, у нас и не будет больше таких вариантов. Вот только… понимаешь, Бон, продавать людей и грабить их… не мое это. Решай сам, только я так жить не буду.

— Ульрика, нас освобождают. Так что больше мы разговаривать через стенку не сможем. — Мой немецкий не был идеальным. Ну что тут поделаешь, мой русский тоже, строго говоря, не был образцом культурной речи!
— Освобождают — это очень хорошо! Что вы будете делать дальше? — Мне нравился ее голос. Красивый, музыкальный, выразительный. Чувственный.
Конечно, это только впечатления. Ну а на что предлагаете мне опираться, если я ее ни разу не видел. Мы даже спорили с Боном насчет ее внешности. Сходились в том, что красива, но каждый формировал свой собственный образ. Лично я склонялся к тому, что она высокая, стройная блондинка, спортивного телосложения, с красивым, породистым лицом, высокими скулами, ровным носом, голубыми или серыми глазами, очень выразительными, с четким рисунком крупных губ, с волосами средней длины. Бон рассчитывал на девушку среднего роста, хорошо сложенную, не лишенную «приятных» форм, с более мягкими чертами лица, округлым подбородком, пухлыми губками. Ну, в общем, вы поняли.
— Мы постараемся освободиться от преследователей, — туманно пообещал я, и задал главный вопрос, который меня интересовал больше всего. — Когда тебя освобождают? Где я смогу тебя увидеть?
— Мне сказали, что переговоры будут через два дня. Увидеть ты меня можешь на соревнованиях. Ближайшие, если я успею, проходят в Вартегау, Позень, 22 июня. Затем еще этапы, я, скорее всего, буду участвовать. Болей за меня!
Я невольно покосился на Бона, который, нахмурившись, старался перевести довольно сложный для него текст. Мой товарищ ответил недоуменным взглядом. К сожалению, я мало что мог пояснить. Ответ девушки совершенно сбил меня с толку, тем не менее, я предпринял еще одну попытку, рассчитывая на недопонимание и свое не слишком мастерское владение языком:
— Понятно. Я хочу увидеть тебя до соревнований.
Ответ Ульрики через пару мгновений услышал и Бон. Я от этого ответа мучительно покраснел, а Бон, скептически улыбнувшись, покачал головой. В ответ на мое вымученное признание Ульрика ограничилась коротким:
— Зачем?

Нас с Боном действительно выпустили, едва мы дали согласие на роль мальчишей-плохишей. Забрали наши шмотки и выдали советское обмундирование с нашивками на правом предплечье в виде орла, с круговой надписью «Казачьи войска». Кроме этого шеврона, более ничего, указывающего на принадлежность славным традициям Степана Разина и Емельяна Пугачева, мы не имели. В папахах, чем-то неуловимо похожих на «кубанки», ходило лишь начальство — есаулы и, разумеется, сам полковник.
Вопреки моим ожиданиям, в казачьих войсках было так себе. Никакой муштры, построений и тому подобной дребедени. Нас с Боном подселили в хату, где поставили на полное довольствие к хозяйке — женщине средних лет с тремя ребятишками. Мы быстро выяснили, что муж ее пал смертью храбрых в каком-то набеге, и посему мы, судя по ее словам, за харч должны были помогать по хозяйству. Хорошо хоть, только по хозяйству, а не по всей мужской части.
Посмотрев на это все дело, Бон взял инициативу на себя. Сгонял в штаб, и очень запросто выбил разрешение на тренировки для него и меня. Не знаю почему, но в добровольном порядке воинскими учениями, судя по всему, не занимался никто.
В общем, в первый же день мы с Боном оказались на стрельбище. Вопреки моему настойчивому желанию «пошмалять», занимались мы совсем не этим. Бон учил меня ходить, а вернее, точным определением было его слово «передвигаться». Мне полагалось, как Отче наш, запомнить порядок передвижения, и его принципы. Я — строго сзади и слева от него, контролирую направление слева. Бон, соответственно, впереди и справа, и за ним контроль правой стороны. Насколько это было нужно, я не понимал, но в военных вопросах не доверять моему товарищу резона не было. Так что от занятий я не отлынивал. Мы оба прекрасно понимали, что в нашем случае жизнь связана с войной, и чем лучше я, как придаток к Бону, буду знать эти аспекты, тем лучше будет нам обоим. Мало того, от моих знаний, возможно, будет зависеть наша жизнь.
Короче, на стрельбище мы пропадали каждый день. Хороший жрач, питательный и вкусный, позволил мне уже окончательно оклематься от болезней, так что я с полной уверенностью мог ответить, что мое сотрясение в прошлом. Питание и таблетки от Ульрики сыграли свою, чрезвычайно важную роль.
Впрочем, именно о девушке я старался не думать. Ну, допустим, подойду я к ней сейчас, так ведь ее хорошее ко мне отношение базировалось на том, что я пленник. Такой же, как и она. Сейчас я, пусть и временно, но совершенно в другой ипостаси. Да и вообще, не выдавал ли я желаемое за действительное? Ну, положим, симпатия была, тут отрицать нечего, в смысле, с ее стороны. Но вот чем она была продиктована? Действительно, я ей нравился, как мужчина или просто как партнер по заключению? Ну и Бон опять же вносил свою лепту, изредка так ненавязчиво намекая на абсурдность увлечения человеком, которого я никогда в жизни не видел. Я, естественно, воспринимал эти аргументы. И даже сам придумывал новые. Но все равно в душе жила некая иррациональная надежда на ответные чувства ко мне со стороны Ульрики.
Все эти нравственные страдания я с успехом глушил на стрельбище. Каждый день мы с Боном старались, мягко говоря, дать мне всестороннюю военную подготовку. Различные методики передвижения, стрельба с разных положений, перебежки, теоретические основы засады. Интересно было, не спорю, но Бон рассказывал много, открывал для меня совершенно различные аспекты, и я с полной уверенностью не мог сказать, что запомнил хотя бы половину. А уж применить на практике мог бы и того меньше. В конце концов, Бона учили не меньше года. А он меня — несколько дней. Сомнительно, что за это время я мог бы стать крутым рейнджером.
Тем не менее нехватка времени и мои сомнения Бона не смущали. По большому счету меня тоже.

Бон

Нельсон схватывал. Я не мог воспитать из него спецназ, это было ясно как божий день. Однако даже тот объем знаний, что он получил от меня, многим, прошедшим армейку, и не снился.
У Нельсона, как оказалось, было одно неоспоримое хорошее качество. Когда действительно следовало это делать, мой товарищ засовывал свой язык поглубже и слушался меня беспрекословно. Видимо, сознавал важность момента.
Честно говоря, я даже немного злоупотребил его доверием. В форме приказа отправил его на огород помочь нашей хозяйке. И что бы вы думали — послушался! Ни слова не сказал против, а как миленький отправился на задний двор. Эксперимент этот окончательно убедил меня в том, что Нельсон не балласт, неведомо зачем и почему прикрепленный ко мне, а полноценный, настоящий напарник.
— Боец?
Я, отзываясь, поднял взгляд на зовущего меня. Встал со скамейки, на которой расположился для послеобеденного отдыха, и привычно одернул гимнастерку. Будто возвращаясь в старые времена службы в рядах вооруженных сил РФ.
Военный с красивыми синими погонами, в синих же штанах-галифе и общевойсковой гимнастерке с круглой нашивкой казачьих войск на плече, облокотившись на палисадник, разглядывал меня. Щурился, ухмылялся в густые, видно, тоже по форме, усы, и не торопился с продолжением разговора. Я, со своей стороны, встал, держась «вольно», и терпеливо ожидал приказаний, не заговаривая первым.
— Пойдем за мной, казак. Только, чур, не отставать, — налюбовавшись на меня, новоявленный командир кивком головы позвал меня за собой.

Может быть, помните такие школьные футбольные площадки? Вытоптанная середина и буйный цвет травы по краям. К этому еще прилагались обычно ворота, зачастую погнутые, сваренные из труб. Так вот, именно такая картина мне и открылась, как только мы вышли к окраине хутора. Разве что ворот не было, да и сама площадка больше напоминала круг, а не овал. С двух сторон этого круга были построены полноценные трибуны в три уровня. Для каких целей служило сие, я понял буквально через секунду, хорошенько всмотревшись в то, что происходило на самой площадке.
Казак, остановившись у сбитого из досок тамбура перед входом на площадку, повелительно махнул мне рукой:
— Стой здесь пока, доложусь! — И покинул меня, направившись к трибунам.
Я, сделав пару шагов, встал вплотную к ограде. Небольшой, прямоугольной, замкнутой. С двумя воротами — впускающими в этот предбанник с моей стороны, и другими, ведущими непосредственно на площадку. Казак, стоящий у внешних ворот, посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел колебание. С одной стороны, меня привел старший чин, с другой, судя по всему, он охранял ворота. Мог ли я приближаться к ним? Охранник нерешительно поднял винтовку, не направляя на меня дуло, а лишь показывая — мол, вооружен. И произнес:
— Ты это… не подходи.
Я кивнул в ответ, демонстрируя понимание. Вместе с тем, дернув подбородком в сторону людей в загоне, поинтересовался:
— Кто такие?
Казак задумался на несколько секунд. Судя по тому, как переминался он с ноги на ногу и кидал заинтересованные взгляды на площадку, происходящее там интересовало его гораздо больше, чем я и десяток человек, содержащихся в тамбуре. Впрочем, и те, все до единого, приникли в противоположной от меня стороне ограды, жадно всматриваясь в представление на вытоптанном круге.
Ничего выдающегося, по-моему, там не происходило. Двое в форме цвета «олива», вооруженные ножами, пытались подрезать друг друга. Весьма неумело, на мой взгляд, и совершенно без огонька. Однако потуги их, к моему удивлению, заводили трибуны. Скамейки были заполнены больше чем наполовину, и, по скромным прикидкам, за тухлыми гладиаторами наблюдало не менее пятидесяти человек. Все они как один подбадривали бойцов, давали советы, а то и просто матерились, отчего стоял приличный гвалт.
— Эти кто? — отвлек я казака, который предпочел сомнительное зрелище ответу на мой вопрос.
— Да с последней операции. Добровольцы, чтобы в казачки вступить. Вот, доказывают, — нетерпеливо отмахнулся от меня охранник, и вновь вернулся к созерцанию вялой схватки в круге.
Ножами оба махали, как саблями. Со свистом резали воздух, пугая друг друга, и то наскакивали, как петухи, то отпрыгивали, словно резиновые мячи. Безо всякой школы, бесцельно… даже не резались. Пытались порезать. В такой манере, держась один от другого на расстоянии метра, им и дотронуться до противника было тяжело, не то что поразить его клинком. Скучно. Мне на это смотреть было скучно.
— Из пленных добровольцы? Что за ерунда?
— А что? Двоих отберут, которые победят. Что не так? — Мой скептицизм, надо думать, задел охранника. Он даже оторвался от своего зрелища и повернулся ко мне с обидой и непониманием, требовательно заглянув мне в глаза.
— Забей, — пожал я плечами, не собираясь ничего объяснять. На мой взгляд, воины из двух бестолочей в круге были никакие.
— Слушай, — внезапно осенило меня, — а там же еще немцы были, в колонне. Немцы-то к вам не вступают?
Казак со вздохом повернулся ко мне. Видимо, смирился, что до конца схватку ему не досмотреть. Смерил меня взглядом с головы до ног и озадаченно произнес:
— Ты откуда такой взялся? Будут тебе немцы вступать к нам. Чего несешь-то?
— А чего не вступить в казачество? Вроде бы не брезговали?
— Ага, — усмехнулся охранник — Не брезговали они! Когда было такое? Немца не тронь, усек? Вот этих вот, как грязи, — пренебрежительно ткнул себе за спину, в сторону обряженных в «оливу» бойцов, — с ними можно что угодно. А вот коли немца какого хоть пальцем, так тут тебе и сам Батька не заступа. Тот же конвой, что был! Да последний дурак знает, что немцы будут в машине или в грузовике, что посередине пойдет. Оттого крайние расстреливают, а другие и не трогают никогда. Немца тронуть нельзя, — убежденно закончил казак.
Вот оно что. Ну, вот и разгадка, Нельсон. А мы с тобой гадали, что это за казаки такие суперские, которые творят что хотят, караваны грабят. Секрет-то прост. Они, герои наши былинные, просто-напросто немцев не трогают. Правильно, что там. Челядь и рабов можно без счета списывать, а вот на хозяев руку поднять — не смей.
— Пойдем, казачина! — Усатый, не утруждая себя тем, чтобы подойти ко мне, махнул издали рукой. Я, кивнув в спину отвернувшемуся от меня охраннику, быстрым шагом пошел в сторону зовущего меня начальства. Примерно я уже представлял, для чего я ему мог понадобиться.

И в предположениях своих я не ошибся.
— Значит, так, казачина. Господин полковник желает видеть, как ты безоружный с оружным управляешься. Сейчас одному из червяков этих нож дадут, а ты, сокол ясный, справишься с ним. Уяснил? — Усатый пытливо посмотрел на меня.
— Господин казак, как обращаться-то к вам? Звание, в смысле, какое? — через силу улыбнулся я, стараясь выказать дружелюбие.
— Хорунжий, — нетерпеливо ответил мне казак. — Так понял, что ли?
— Понял, господин хорунжий, — кивнул я. — Он порезать меня должен, выходит, а я его что? Нож выбить или руку сломать, чего изволите?
Я закипал. И конечность сломать был готов здесь и сейчас, самому хорунжему. Или тыкву пробить.
— Не господин, — качнул головой казак, — просто «хорунжий». Господином есаула будешь звать, да, знамо дело, полковника. Ну и немцев, естественно. А с этой мразью-то… — Хорунжий прищурился на секунду, раздумывая. — А… чего хочешь, то и делай. Только, главное, одолей его. Господин полковник сказал, что ты казак боевой и перед гостями тебе его позорить невместно. Пожалеешь, казачина.
И наставительно ткнул мне пальцем в грудь. Почти ткнул. Потому что я повернулся немного боком и подался назад, так что хорунжий, потеряв опору, чуть вперед не повалился, промахнувшись мимо меня.
— Ох ты, — качнувшись, удивленно взглянул он на меня. И тут же, усмехнувшись, улыбнулся, — шельма! Давай так в круге покажи! Ну, пошел, давай.
С этими словами хорунжий, судя по всему, хотел меня хлопнуть ладонью по плечу, но в последний момент сдержался. Уроки он усваивал быстро. Однако я, не выяснив все значимые для меня обстоятельства, идти на арену не собирался.
— Что за гости?
— Да что ж ты такой! — С досадой замахнулся на меня хорунжий, но ударить не посмел. Скривился, и торопливо зачастил: — Да за кралей этой белобрысой немцы подкатили. Теперь вот, развлекаются. Иди давай, не доводи меня до греха, казачина!

Приятно оставаться в стороне. Развлекаться созерцанием схватки гладиаторов у твоих ног, тянуть вино из бокала и чувствовать себя небожителем. Плевать, что вместо арены Колизея вытоптанная земляная площадка, а вместо мраморных лож — деревянные трибуны с подушечками. Это лишь антураж. Главное — бьющие через край эмоции и азарт.
Я расстегнул пуговицы на манжетах рукавов. Покосился на «вип-балкончик», отделенный от всех остальных смертных реечной оградой. Да и лавок там не было, вместо них были установлены небольшие весьма удобные диванчики.
Никакого удивления у меня это не вызвало. Полковник дружески общался с каким-то чином в серой, узнаваемой форме. Еще один, в той же «фельдграу», обхаживал миловидную блондинку, склонившись к ней. Девушка, судя по вежливой улыбке, которой она одаривал своего ухажера, была не против.
— Покажи, казак, силушку! — энергично крикнул мне полковник и потряс в воздухе кулаком. Усмехнувшись, я кивнул достойному наследнику генерала Шкуро и повернулся к своему противнику, уже выпущенному из вольера.
Несмотря на жуткую комедийную подоплеку ситуации, при виде соперника я тут же собрался. Можно было сколь угодно долго шутить и насмехаться над склонностью к театральным эффектам, однако человек с ножом, кто бы он ни был, представлял реальную опасность. Юмор от лезвия обычно не спасает.
Я сделал несколько шагов вперед, к центру круга. Наемник, сжимая пальцами рукоятку ножа и держа его снизу, у правого бедра, шагнул мне навстречу. Судя по его неторопливости и склонности прятать нож за поворотом корпуса, с азами ножевого боя мой противник был знаком. Ничего страшного в этом не было. Относиться несерьезно к схватке я в любом случае не собирался.
Наемник резко выбросил руку, стараясь резануть снизу вверх, и тут же вернул нож, на этот раз параллельно земле. Выглядело со стороны неплохо. Однако на деле это потребовало от меня лишь отступить на один шаг назад. Тем не менее публике понравилось. Раздались протяжный свист и подбадривающие крики.
Воодушевленный, наемник шагнул ко мне и попытался снова повторить свой прием. Со свистом разрезал воздух передо мной острым лезвием, и когда я попятился, последовал за мной все с теми же широкими взмахами вооруженной рукой.
Отчасти он поступал правильно. Мне нетрудно было поставить себя на его место. Мишень ускользает, причем самым примитивным способом — отступая назад. Это дает иллюзию собственного превосходства, мастерства, и обманчиво представляет тебя как агрессора. Тебя боятся, давай, догоняй, режь, кромсай…
Если ты не погасишь в себе это желание, не заставишь себя слушаться голоса разума, почти наверняка ты проиграл.
Я прыжком назад разорвал дистанцию. Именно так, как нужно было мне. И едва лишь наемник качнулся вслед за мной, я резко развернулся вокруг своей оси, жестко втыкая правую ногу ему в грудь. Очень техничный удар, требующий досконального его изучения. И чрезвычайно болезненный.
Наемник отлетел от меня, как от стены. Повалился на землю, и тут же скрючился, силясь вздохнуть. Я не мог гарантировать ему перелома, но парочку трещин и довольно серьезные ушибы — наверняка.
Наклонившись, я поднял с земли нож. Подкинул его, ловя за лезвие, и отбросил подальше, в сторону. Присел на корточки над поверженным, разглядывая его багровое лицо с выкаченными из орбит глазами. Боец широко открывал рот и сипел, стараясь протолкнуть в отбитые легкие хоть глоток воздуха. Усмехнувшись, я поднялся на ноги и повернулся к трибуне, занятой полковником и его высокопоставленными гостями.
Надеюсь, все было достаточно эффектно и пришлось им по вкусу.
— Сюда, сюда иди! — подтвердил мои выводы восторженный командир, привлекая мое внимание взмахами руки.
— Ну, порадовал, казачок, уважил! — И в самом деле полковник выглядел довольным. Слегка под хмельком, с шалыми, залитыми глазами, и расстегнутым воротником синего кителя.
— А? Каков? Таких бы мне побольше, и все — горы бы свернул! — Эта фраза была обращена уже к немцу. Тот — худой, с щетиной непослушных, коротких усов над тонкими губами, с непропорционально коротким носом, кивнул. Судя по его надменному и брезгливому выражению лица, общество полковника его не радовало. Мое, видимо, тоже. Впрочем, мне до него дела не было. Я лишь скользнул по нему взглядом. Никакого любопытства или пиетета этот глист не вызывал.
— Вот, молодец, держи! — Я машинально принял от полковника недопитую бутылку вина. — За мое здоровье, казачок!
Я кивнул. Чуть запоздало бросил взгляд на полковника:
— Спасибо.
И вновь посмотрел на другую, соседнюю ложу. На молодого немца в хорошо подогнанной форме и с лицом повесы. Вольготно развалившись на подушках, он скалил в улыбке крупные белые зубы. Левая рука его двусмысленно лежала на спинке дивана, и красавчику немного не хватало для того, чтобы полноценно обнять белокурую девушку. Знаете, так делают в кинотеатрах молодые люди, не уверенные в ответных чувствах своей партнерши.
Хотя, на мой взгляд, взаимность была видна невооруженным глазом. Ульрика щебетала своим красивым голосом, очаровательно улыбалась, отчего на щеках у нее появлялись симпатичные ямочки, и все ее внимание было обращено исключительно на собеседника. Настолько, что на меня она даже не посмотрела, хотя пялился я в ее сторону более чем откровенно.
— Ну, чего застыл? Иди, давай! — Кто-то совсем недружелюбно дернул меня за рукав. Очнувшись от мыслей, я бросил взгляд на охранника, демонстрирующего мне свое недовольство, на увлекшегося очередной схваткой полковника, и покорно спустился по лесенке из «вип-ложи».
Никто не задержал меня на выходе со стадиона. Хорунжий куда-то подевался, а всем другим казакам я оказался не нужен. Оглядевшись по сторонам, посмотрев на солнце, стоящее в зените, я отправился к нашему с Нельсоном дому.
Шел и думал, что я никогда не расскажу своему товарищу о том, что он победил в нашем негласном соревновании и Ульрика действительно оказалась высокой блондинкой спортивного телосложения. Не скажу, что у нее очаровательная улыбка и аристократичная бледность кожи. И про голубые глаза и тонкие пальцы тоже не пророню ни слова.
«Чего мы ждали?» — с горькой усмешкой подумалось мне. Нас по-прежнему питали иллюзии и вера в лучшее. Жизнь, хорошенько прикладывавшая нам здесь кулаком уже неоднократно, ничему нас не учила. И Юлька — дитя своего времени и своей действительности. Она спокойно может смотреть на то, как убивают и калечат друг друга на вытоптанной поляне, и через секунду смеяться над шутками немецкого хлыща. Она такая, и быть другой не может.
Нет, решено — я утвердительно кивнул сам себе. Я ничего не скажу Нельсону. Он никогда не узнает, что его Ульрика ничем не отличается ото всех других, встреченных нами в этом мире.
Уверившись в правильности своих мыслей, я оглянулся по сторонам и, не заметив никого рядом с собой, широко размахнувшись, зашвырнул наградную бутылку в кусты сирени.

Нельсон

Случай проверить на деле полученные навыки выдался уже через четыре дня. К тому времени я еще достаточно сильно отличался от всех остальных бойцов неровным цветом лица, который, в свою очередь, был последствием удара прикладом, однако в принципе к несению службы был готов.
В общем, меня, Бона и еще нескольких рядовых казаков собрали во дворе краснокирпичной усадьбы и дали краткие наставления. Нам предстояло взять автомобиль, усесться в кузов и проделать недолгий путь в пятьдесят километров по направлению к населенному пункту Старая Слобода. В указанном пункте мы должны были выполнить роль карающего меча возмездия. За что конкретно осуществлять святую месть, нам сказано не было, да и особо никто, кроме меня и Бона, этим не интересовался. Вообще вопросы были только с нашей стороны. Мой товарищ спросил о характере мести и способе ее осуществления. Проводивший инструктаж есаул обозначил месть как поджог одного-двух сараев и вольную экспроприацию приглянувшихся продуктов с крайне серьезным внушением о том, что в следующий раз, при необходимости, будет изъят крупный рогатый скот или один человек.
Переглянувшись, мы с Боном практически одновременно сделали заключение о вопиющей абсурдности всего происходящего. Однако возмущаться, поправлять или иным каким-то способом бойкотировать приказ мы не стали. В первую очередь потому, что любые отлучки были, прежде всего, в наших интересах.
С окончанием инструктажа мы и все остальные, определенные в группу «мстителей», отправились получать оружие и боеприпасы. Руководил нами к тому времени уже знакомый казачий хорунжий, звание которого я толком перевести в общевойсковые не смог. Впрочем, не это главное. Главное то, что нам на руки выдали по винтовке системы Мосина и по две обоймы патронов к ним. Возмутившийся столь скудным боеприпасом Бон получил еще одну гранату и дополнительную обойму. После, проявив чуткость и умение взять за горло, мой товарищ хорошенько потряс распоряжающегося на складе, и мы получили целую кучу ценного барахла. Несколько отрезов портянок, вещевые мешки, фляги для воды, саперные лопатки, каски, подсумки для патронов и какую-то еще лабуду, в которой я не разбирался. Судя по довольному лицу Бона, отоварились мы все же на славу. В данном вопросе я полагался исключительно на него.
Практически сразу мы отправились на погрузку. У меня и Бона осталось время, лишь чтобы упаковать все грамотно в вещмешки, под его, естественно, руководством. Кроме того, Бон еще и сгонял до нашей хаты, где прихватил на скорую руку разнообразных продуктов. На наши приготовления остальные казаки смотрели с ухмылками. Сами они собирались, как я понимаю, не более чем на увеселительную прогулку, и поэтому мы, экипируясь вообще во все, в полном обмундировании, запасаясь продуктами, для них выглядели смешно.
Действовали мы достаточно нагло. Не знаю, какого рода существовали договоренности у Бона с руководством этих казачков, однако нам почему-то все выдавали по первому требованию, и особо за нами никто не следил и не приглядывал. Подобная беспечность могла дорого обойтись хозяевам, что мы и собирались продемонстрировать в скором времени.
Да, именно: мы решили рвать из этого гостеприимного места. Нам обоим категорически не нравились предложенные роли, и оттого решение было вполне осознанным. На мои вполне резонные вопросы, куда нам придется валить и где мы будем находиться, Бон велел мне не волноваться. Хотя, знаете, роль работорговца была для меня однозначно неприемлема. Я предпочел бы ей любую неизвестность.

* * *

Ехали мы не меньше часа, однако первоначально внимание мое было поглощено отнюдь не красотами природы. Так бы, конечно, сидел да глазел по сторонам, но мне требовалось четко следить за Боном и ожидать его знака. В общем, диспозиция была следующей — мы сидели друг напротив друга, у разных бортов грузового ЗИСа. Справа и слева от меня находились казаки. Справа двое, слева один. У Бона, соответственно, также. Всего нас было восемь человек в кузове, и нейтрализовать нам следовало шестерых. Плюс к тому водитель и командир, находящиеся в кабине грузовика.
Бон сидел, прислонившись спиной к боковой стенке, полуприкрыв глаза, и выглядел абсолютно расслабленным. Он даже поглядывал с ленцой, не акцентируя внимания ни на ком из присутствующих. Меня же, напротив, било нетерпение, перерастающее в нервную дрожь. Надо отметить, что Бон поделился со мной секретом умерщвления себе подобных еще на стрельбище, справедливо полагая, что мне это пригодится. Тайна сия была проста и незатейлива. Бон порекомендовал воспринимать любого противника как мишень, не более того. Со стороны выглядело толково. Однако, когда я стал задумываться об этом именно здесь, в кузове, мне становилось не по себе.
Легко сказать — мишени. Они рядом сидят, разговаривают. Живые, некоторые даже жизнерадостные. Положим, в драке я бы вышел без проблем против любого из них. Однако сейчас на кону стояла не честь, а именно моя жизнь. И, черт побери, я не был уверен, что смогу нанести смертельный удар ничего не подозревающему человеку. А на этом и строился план — напасть неожиданно. Начинает Бон, а я подхватываю.
Ввиду того, что нам разрядили винтовки и тщательно проверили, чтобы патроны хранились отдельно от оружия, начинать следовало ножами или в кулаки. Короче говоря, вся нагрузка вновь ложилась на Бона, и мы оба это знали. От меня и в прошлый раз, в грузовике, было мало толку, так что о моих реальных возможностях мы оба были осведомлены.
В общем, Бон лениво подремывал, грузовик пылил, покачиваясь на ухабах, казаки изредка переговаривались меж собой, один курил, а я рефлексировал. Думал в ключе «тварь ли я дрожащая или право имею», а успокоения искал в окрестных видах. Кстати говоря, донельзя симпатичных и к себе располагающих. Еще раз повторюсь, в окрестностях Курска, Белгорода и иже с ними мне бывать ранее не приходилось. И буйство зелени, широкие, привольные степи, и достаточно редколесные леса я всегда почему-то больше связывал с Поволжьем. Что ж, оказывается, ошибался. Было тепло, светло, одурманивал запах трав, а пыль, стелящаяся шлейфом за нашим транспортным средством, дышать совершенно не мешала. Из проносящихся мимо деревьев я опознал дубы, гордо стоящие в одиночестве или в совершенно прозрачных рощах, ряды лип, берез и стройные, пирамидальные тополя. Думаю, вы прекрасно понимаете, почему я сосредоточился именно на этом — совершенно не хотелось думать о том, что мне предстоит в ближайшее время.
Кстати говоря, не могу не упомянуть еще один немаловажный момент. Курск, Белгород, крепость Воронеж, ничего не напоминает вам? Ну подскажу — Прохоровка. По сути, эта безвестная до поры до времени деревенька была не так и далеко от нашего маршрута. Странная ирония судьбы. Мы с Боном оказались в тех местах, где в сорок третьем, в нашем мире, произошел коренной перелом в войне. После «Цитадели» немцы утратили стратегическую инициативу в войне и вынуждены были проводить лишь тактические операции. Ничуть не насмехаясь, повторю за историками — на курской земле был переломан хребет фашизма.
Как оказалось, изучением флоры и экскурсом в историю я сильно увлекся. Потому что, когда поднял глаза на сидящего напротив Бона, тот уже нетерпеливо поглядывал на меня. Удостоверившись, что я его вижу, мой товарищ мне подмигнул. Ничего общего с дружеской поддержкой это не имело. Это был сигнал к тому, что в наших кругах называется «понеслось». Как «понеслось» и куда, мы заранее не обсуждали, исходя из предположения, что план определится на месте. Мне было вменено в обязанность лишь одно — по возможности помогать. Иными словами, хоть кого да завалить.
Подав мне знак, Бон согнулся, взял из-под ног свой мешок и, утвердив его на коленях, развязал. Достал ломоть хлеба, что-то ответив заинтересовавшемуся соседу и с удовольствием впился в хлеб зубами. Меня это, признаться, несколько сбило с толку. Я-то рассчитывал на немедленный махач, а никак не на обеденный перекус. Тем более что мне на нервяке есть совершенно не хотелось.
Бон, надкусив хлеб, тем не удовлетворился. Снова полез в рюкзак, достал отрез сыра… дальнейшее, честно говоря, привело меня в ужас. Вместе с сыром на свет божий появился предмет, который съесть было невозможно. Каким образом так исхитрился Бон, мне неизвестно, но факт в том, что из его мешка вылетела граната. Стукнулась о пол, забранный досками, и покатилась в сторону кабины. Граната была без предохранительной чеки, и спусковая скоба, звонко щелкнув, упала к ногам моего товарища. Получается, быть в добром здравии всем нам в кузове грузовика оставалось не более четырех секунд.
Бон, видимо, следуя инструкции, громко проорал:
— Граната, бойся!
Реакция как на его крик, так и на сам факт произошедшего последовала незамедлительная. Двое, мгновенно оценив ситуацию, просто выпрыгнули за борт, еще двое последовали за ними через секунду. Оставшаяся пара поступила в высшей степени абсурдно — один остался сидеть на лавке с ошалелыми глазами, второй упал в угол, сжимаясь калачиком и закрывая голову руками. В общем, у меня было несколько примеров, которыми я мог руководствоваться.
Честно говоря, я мгновение находился в прострации, поскольку при виде катящейся гранаты едва позорным образом не наделал в штаны. Привел меня в себя и заставил действовать спокойный вид Бона. Он безо всякой паники вынул из своего мешка обойму с патронами, перехватил винтовку, стоящую рядом, и зарядил оружие. Встал со своего места, упер приклад в плечо, передернул затвор и практически в упор выстрелил в шарахнувшегося от него, все еще сидящего казака. Из дула вырвалась воронка пламени, коротко вспыхнула на свету дня, и пуля, проделав ничтожный путь в метр, начисто разнесла затылок человека. Совсем как в фильмах.
Бон, резко развернувшись в сторону борта, дослал второй патрон, и все так же, находясь на ногах, выстрелил во второго бойца, спрятавшегося от гипотетического разрыва гранаты.
Думаете, тут я и очнулся? Ничего подобного. Оцепенение мое прервал Бон. Он довольно сильно пнул меня по коленке, и обидно крикнул:
— Заряжайся, упырь! — после чего, свалившись на колени, устроился у заднего борта, пристроив на него винтовку. Следуя выданным мне указаниям, я суетливо развязал мешок и зашарил в нем в поисках обоймы.
Сколько это все заняло времени — убей бог, не знаю. Бон предупреждал меня, что каждую акцию нужно считать про себя, но я как-то этот аспект упустил. Да и не до счета мне стало практически сразу. В общем, я был в безвременье и, выудив-таки обойму, старался впихнуть ее в затвор. На стрельбище выходило неплохо, а вот в настоящих боевых условиях я отчего-то давал маху.
Чего, естественно, нельзя сказать о Боне. Со своего места, все еще сидя на лавке, я прекрасно видел, что он стреляет по выпрыгнувшим с машины и делает это весьма результативно. Засчитать поражения наглухо, как это было в кузове, я не мог, поскольку видел все довольно смутно и обрывочно, однако двое из спрыгнувших определенно валялись на земле без движения. Не радовала другая парочка, кинувшаяся в разные стороны.
В тот самый миг, когда я наконец-то впихнул обойму куда следует и передернул затвор, водитель и командир нашей группы сообразили, что в кузове что-то неладно. Водила резко ударил по тормозам, и наш автомобиль вполне закономерно повело в сторону, отчего мы с Боном, как сбитые кегли, полетели в левый борт. Я сильно ударился спиной и головой и выпустил винтовку из рук. Мой товарищ, судя по раздавшемуся мату, испытал нечто подобное. Однако помимо физических неприятностей меня ждала беда и эстетического характера. Труп с пробитой головой слетел с лавки прямо на меня, как-то совсем не элегантно приземлившись мне на грудь.
Знаете, с самого начала операции я чувствовал себя совершенно лишним? Пока я спихивал с себя убиенного, пока на четвереньках достигал своей винтовки, Бон уже успел подняться со своим оружием. Мало того, когда я на него посмотрел, он уже забивал в винтовку новую обойму! В этот миг я любовался им. Вы только меня поймите правильно, сравните мои успехи в этой операции и его. Бон мало того что все начал, так он еще и четверых минимум гасанул, пока я сумел зарядить оружие. Представьте, что бы было со мной без него! Сейчас Бон брал на себя еще одну обязанность — нейтрализовать выскочивших из кабины грузовика командира группы и водителя. И делал это в высшей степени своевременно — секунды промедления могли нам стоить жизни.
Мгновения моего восхищения были прерваны в высшей степени неожиданно и печально. Практически на моих глазах обмундирование на груди Бона окрасилось темной дырой попадания. Мало того, следующая пуля пришлась ему в голову. Брызнула в сторону кровь, и Бон, выронив винтовку, безжизненно свалился на дно кузова.
Честно говоря, у меня не было времени даже подумать. Вообще ни о чем не думал. Подхватил с пола гранату, так и не взорвавшуюся, и выкинул ее навесом через кабину автомобиля. Подождав секунду, поднялся, как раз из-за кабины, опуская локоть на металлическую крышу. Прижался щекой к прикладу, совмещая спину бегущего прямо от меня хорунжего и мушку прицела. Как и говорил Бон, аккуратно потянул на себя спусковой крючок, выжимая слабину и медленно завершил движение пальца.
Оружие уже знакомо толкнуло меня в плечо, но не заставило недовольно скривиться, как делал я частенько в последние дни. Казак, всплеснув руками, и потеряв темп, сделал еще два шага. Затем его ноги подогнулись, и он, раскинув в стороны руки, рухнул лицом в высокую сочную траву. Все это я наблюдал, уже передергивая затвор. Как и учил Бон. Поэтому много времени захват второй цели у меня не потребовал.
Водитель, обернувшись на выстрел, вообще облегчил мне задачу. Естественно, я не занимался снайперской стрельбой, и даже первого беглеца я доставал метров с десяти, не больше. Но он-то двигался, пусть даже и по прямой. Этот же, раззявив рот, остановился, уставившись на меня. Те же десять метров. Всей разницы, что он стоит лицом ко мне.
Раньше всегда думал, что будет трудно. И у Бона спрашивал, специально узнавал, как сделать так, чтобы смочь. Знаете, как? Очень просто.
Поймав в прицел грудь водилы, я выжал слабину, и выстрелил.

Не будем останавливаться на моих моральных терзаниях. По странному стечению обстоятельств, их просто не было. Да и мозги были заняты другим. Я обернулся, зорко вглядываясь вдаль, где, по расчетам, должны были быть еще двое персонажей, выскочивших из грузовика. Обнаружить-то я их обнаружил, однако дивидендов это мне не принесло. Один улепетывал в ближайшие кусты, а второй двигался в противоположном направлении — в заросшее высокой травой поле. И до первого, и до второго мне было примерно по пятьдесят-шестьдесят метров. Я коротко глянул на дорогу в обе стороны, на лежащего без движения Бона и подумал вслух:
— А какого хера?
С этими мыслями переместился к заднему борту, положил на него винтовку, и постарался совместить мушку со спиной убегающего в кусты.
Возможно, с точки зрения профессионального военного, я делал что-то неправильно. Возможно, я вообще все делал неправильно. Но на самом деле мои побудительные мотивы были просты.
Бон, мой товарищ, а может быть, даже друг, лежал в кузове, недалеко от меня, с пробитой головой. У меня была винтовка, куча патронов в рюкзаках несостоявшихся сослуживцев и полное отсутствие плана. В вопросах планирования, как вы прекрасно понимаете, я целиком и полностью всегда полагался на Бона. Так вот, при отсутствии твердых жизненных ориентиров я решил с божьей помощью, естественно, пострелять в убегающих. То, что Бон был мертв и недвижим, а они живы и шустро передвигались на своих двоих, мне казалось несправедливым.
Восстановление справедливости я начал с взятого упреждения — побег к кустам у казака проходил со смещением. Пользуясь данными мне ранее советами, я взял полкорпуса вперед, выжал свободный ход спускового крючка и выстрелил. Приклад толкнул меня в плечо, и я, ругнувшись вслух, быстро передернул затвор. Единственным результатом моего выстрела стало то, что казак пригнулся и продолжил свой бег уже зигзагами. Тем самым негодяй снижал мои и без того невеликие шансы попасть в него.
Прицелившись во второй раз, я постарался поймать в прицел бегущего в момент, когда шарахания вправо-влево приобретали единую точку, пересекаясь. В общем, не буду вас утомлять, я и во второй раз промахнулся. Плюнул за борт и четко определил для себя, чем автоматическое оружие отличается в лучшую сторону. Поглядев в сторону второго спринтера, я решил вовсе не стрелять и не переводить патроны. Он чрезвычайно хорошо преодолевал дистанцию и при моем уровне снайперского искусства был уже «в домике».
Ну, да и черт с ними. При условии, что оба были без оружия, именно сейчас они угрожать мне были не в состоянии. Поэтому я приступил к следующему пункту в череде необходимых мероприятий. Этот списочек Бон заставил меня заучить наизусть и применять независимо ни от чего. Я взглянул на распластанных в кузове казаков и твердо понял, что «контролировать» их незачем. У обоих башни были разбиты наглухо. А вот те, кого пристрелил я, вероятно, нуждались в более строгом надзоре.
Я спрыгнул с грузовика через борт. Не так, как в кино или в телевизионных передачах, а по-лоховски. Перелез, упираясь ногами в колесо, и лишь с него приземлился. Подошел к водителю, лежащему на боку, и пинком ноги в плечо перевернул его на живот. Бон советовал вообще не подходить — стрелять издали, и этот пункт инструкции я нарушил. Сделав себе пометку, я вскинул винтовку и… не выстрелил. Меня почему-то глюкнуло, как сейчас пуля прошьет голову, как разворотит ее на части. Представил это все в мельчайших деталях, выпустил из рук оружие, развернулся к грузовику, и… вы абсолютно правы в своих самых пошлых предположениях.
Прочистив желудок, я утерся, обошел кабину грузовика и полюбовался на второго своего крестника, командира группы. Подошел, попинал его ботинком и даже потыкал стволом. Стрелять сейчас у меня не было никакой охоты, и вообще не факт, что я смог бы это сделать. Вот такой парадокс. Наклонившись, подобрал отброшенный или просто выпавший из руки командира пистолет-пулемет, а винтовку закинул за плечо. Осмотрел раритетный ППС, простой как палка, и путем обыска изъял у мертвеца два запасных коробчатых магазина.
Тривиально, конечно, но представьте, какой я бравый, весь такой на кураже, собираю военные трофеи. Фиг знает где, на какой-то третьеразрядной грунтовой дороге, среди летней красотищи. Трава по пояс, ну или вру, по колено точно, заброшенные поля, лес неподалеку. Солнце, опять же светит. И Бон мертвый. Точно! Бон!
На секунду мне стало страшно. Оттого, что я остался с этим суровым миром один на один. Настолько страшно, что я ужас в буквальном смысле почувствовал на своей шкуре. Мороз пробежал по коже, и отвратительная, мерзкая слабость заставила ноги подогнуться. Паника накрывала меня. Огромным, как мироздание, черным саваном, заглушая рациональное мышление, и выталкивая на поверхность рождающийся внутри крик бессилия.
Размахнувшись, я треснул себя по лбу жестяным магазином от ППС. Бон — мелькнула спасительная мысль, принесенная болью от удара. «Бон, Бон», — повторяя про себя как заклинание, я повернулся к грузовику.
Уверен, только скрупулезное исполнение заповедей, которые буквально вдолбил в меня мой товарищ, спасало меня от впадания в ступор или истерику. После контроля всех противников Бон советовал мне заняться своими ранениями или осмотреть собственных раненых. Посему, вооруженный как Рембо, я полез с колеса через борт грузовика. С грехом пополам совершил сие действие, снял с себя оружие, и присел рядом с Боном на колени. Теша себя надеждой, что попадание в голову с четырех-пяти метров может быть не фатальным.
Вы знаете, какая штука… ранения не были смертельными. Уж не знаю как, но пуля, скользнув по черепу, голову Бону не пробила. Судя по всему, Бон потерял сознание от контузии. Припомнив его наставления, я нашарил опять же в его мешке моток бинта и щедро замотал им голову, соорудив подобие чалмы.
Что же касается попадания в грудь, то тут я мало что мог определить. Только одно — пуля застряла внутри, выходного отверстия не было. Поэтому я и здесь сделал что мог — прижал к ране тампон и замотал его бинтом. После уложил товарища головой на мешок, ближе к кабине автомобиля, рассудив, что так его будет меньше трясти. И занялся третьим пунктом из вдолбленной мне инструкции. Выход из боя.

Сюрреализм, как направление в искусстве подразумевает совмещение сна и реальности. Абсурдные сочетания несочетаемого. Так что я сейчас в кабине грузовика Завода имени И. В. Сталина, прямо-таки просился на кисть к Сальвадору Дали! В общем, я восседал на водительском сиденье, на пассажирском, справа от меня, покоился раритет имени Судаева.
Как вы абсолютно правильно догадались, убираться с поля боя я решил на автомобиле, резонно рассудив, что таскаться с Боном по кустам мне будет проблематично, и совсем не факт, что от такого передвижения товарищ выиграет. Поэтому сейчас я пылил, делая пятьдесят километров в час, стараясь не растрясти пострадавшего и в надежде, что нужное решение само всплывет в моей голове.
Знаете, век бы пялился в лобовое стекло, да и в боковые тоже. Трава, невдалеке рощицы, пологая, длинная степь, хорошо просматривающаяся во все стороны, и уже ближе к горизонту легкая возвышенность, покрытая серьезным лесом. Солнце, практически не скрываясь за облаками, заставляет щурить глаза, но вместе с тем прямо таки волшебно играет на стеблях какой-то овощной культуры, похожей на кукурузу. В отличие от моего времени, моего мира, вся растительность действительно яркая, а не покрытая слоями пыли от проносящихся мимо машин. Здесь вообще все природные цвета небывало яркие, можно сказать, даже режущие глаз. Возможно, это субъективное впечатление, но вот запахи, настолько вкусные, что их можно было есть, сто процентов — отчетливее, чем в моем мире.
Меж тем любование красотами природы не отвлекало меня от тяжких дум. Движуха помогала хоть как-то устраниться от проблем, а вот теперь, когда я сидел за баранкой, меня в самом деле накрыло. Чуть ли не до слез и истерики, серьезно! До такой степени, что я чуть не вжал педаль тормоза в пол. В самом деле, куда я еду? Прямо по дороге, черт возьми! Куда она ведет, не знаю, куда мне ехать, совершенно непонятно. Чтобы не сойти с ума и не сделать какой-нибудь глупости мне требовалось срочно сформировать перед собой цель. Можете смеяться, но меня действительно трясло прямо за рулем, и эта мысль о поставленной задаче показалась спасительной соломинкой, за которую я и ухватился.
Итак, у меня есть раненый Бон. Раненых лечат. Значит, мне следует найти врача. Все вроде бы логично и безупречно. Сделанный вывод позволил перевести дух, и я, вспомнив всяческие советы, задышал полной грудью, стремясь подобным образом справиться с волнением. Врача мне следует искать в населенном пункте и никак иначе. Отсюда вывод — я еду прямо до ближайшего поселения.
Принятое решение заставило меня чуть притопить педаль газа. Естественно, я тут же образумился и сбросил скорость, однако нерешительность и туман в мозгах как рукой сняло. У меня была ближайшая цель, и я стремился к ней. Разумеется, далеко не факт, что я делал все правильно. Однако делать хоть что-то всяко было лучше, чем сидеть в ступоре или рыдать навзрыд посреди полей.
За подобного рода думами я прокатил… сколько?.. А без понятия, сколько. Я не замечал километража. Мало того, взглянув на спидометр, я вспомнил и еще об одной своей промашке, которая, возможно, грозила мне неприятностями. Пристрелив командира группы и оставив его лежать в живописной траве, я тщательно его обыскал и изъял два запасных магазина для пистолета-пулемета. А вот планшетку, где, не исключено, были карты местности, снять забыл.
Впрочем, знаете, уже через минуту это не стало иметь никакого значения. Поскольку от основной дороги налево вел накатанный съезд, довольно разбитый, и невдалеке виднелись деревенские дома. Следуя своей недавно разработанной стратегии, я взял влево, съехал на разбитую грунтовку и покатил в сторону деревеньки. Тут же мне пришла в голову еще одна мысль. Вполне вероятно, учитывая время в дороге, что этот поселок и есть то местечко, куда мы в принципе катили для акции устрашения. Так что вариант, что меня не примут с распростертыми объятиями, существовал. Разматывая клубок мыслей, я подумал и о том, кем мне представляться — казаком, бунтующим казаком или вовсе немцем. Прикинув и так и эдак, я решил остановиться на последнем и прикинуться дойчем. Не думаю, что тут, в поселке, есть чистокровные немцы. Наобещаю этим свекловодам семь верст до небес, прикинусь важной шишкой. Мне главное, чтобы они Бона более-менее на ноги поставили. Чтобы он хоть разговаривать начал и строить планы. Ну а там мы с ним ударимся в любимое наше занятие последнее время — в бега.

Другие

— Оружие на землю! Руки поднимите! — окрик не стал неожиданностью. Назойливое внимание к их персонам Свиридов и его бойцы заметили несколько минут назад. И потому залегли, рассыпались по месту привала, за любыми мало-мальски пригодными укрытиями. Так что неожиданностью поданный голос не стал. Неприятным сюрпризом стало то, что командовали с тыла. Совсем не с той стороны, которая была признана опасной, и сейчас контролировалась.
Свиридов покосился на зажатую в руке двустволку «зауэр». Взглянул назад, безнадежно скользя взглядом по зарослям кустарника и короткого подлеска.
— Оружие на землю! Руки вверх, и сами поднимайтесь! — кричали на русском. Значит, не видели их. В противном случае форма вермахта, надетая на них, заставила бы выбрать другой язык.
Лейтенант встретился взглядом с Илюхиным и в его глазах прочитал отражение своих собственных мыслей. Снова посмотрел на зажатое в руках ружье.
Однажды он уже опустил оружие, подчинившись врагам. И больше не хотел бы повторять того, что было — заново проходить круги ада и предательства, на которые обрекла его собственная слабость.
— Не пойдет, — хрипло отозвался Илюхин. — Я направо, лейтенант. Жилов, за мной. Не видят они нас, на понт берут.
И добавил, взяв короткую паузу:
— Я сдаваться не буду, ребята, — качнул отрицательно головой и скользнул по-пластунски в траве направо, под прикрытие раскидистого орешника.
Даже обсуждать не надо было. Уходит с Жиловым вправо, а остальные пару минут ждут и ныряют следом. Спустятся вниз, в лес, а там ищи-свищи. Свиридов прижал приклад к плечу, покрепче уперев его, и взвел курки ружья. Решено. Никакой сдачи.
— Стойте. Слышите, стойте! Я выхожу, один выхожу, смотрите. — Снова со спины раздался голос. Другой на этот раз, и… Свиридов боялся ошибиться, но ему казалось, что человека, призывающего остановиться, он знает.
Лейтенант не мог сказать с определенностью, но предполагал, что и Илюхин с Жиловым, уже скрывшиеся за листвой кустарника, наверняка остановились.
Человек, исполняя свое обещание, неторопливо направился к ним. Поднял руки над головой, демонстрируя отсутствие в них чего-либо. Но главное, конечно же, было не в этом.
Положив ружье на землю, Свиридов ответно поднялся на ноги, показывая открытые ладони.
— Свои, лейтенант, свои, — словно бы констатируя факт, без малейшего удивления или облегчения, произнес Терехов, остановившись в нескольких шагах.
— Свои! — крикнул чуть громче, обернувшись, и один за другим, с занятых позиций поднялись все те, кого сам Свиридов считал погибшими. Такими же, как он сам и его бойцы.
Лейтенант чувствовал, как улыбка растягивает его губы. Парадоксально, но он был рад видеть их. Их всех.
И вдруг он будто пропустил удар под дых. Не в силах вздохнуть, сильно зажмурил глаза, страстно желая, чтобы то, что он увидел, оказалось неправдой. Мороком, видением. Открыл глаза, чувствуя, как сердце падает куда то вниз, в пропасть без дна.
Среди высоких фигур разведчиков Терехова лейтенант увидел стройную, утопающую в куртке не по размеру девчонку.

— Он сообщил, что является хозяином окрестностей. Площадью в тысячу триста гектаров. У него есть поселение, владение как он сказал, и еще четыре деревни. Все они принадлежат ему. Получается, вроде как помещик.
Нечто подобное здесь везде. Советского Союза, по его словам, также нет. Всеми землями владеют только немцы. Советы потерпели поражение в сороковом году. И с той поры вот такая система распространена на всей территории. Пожалуй, все.
Терехов, внимательно выслушав короткое сообщение, больше похожее на доклад, согласно кивнул.
— У нас схожие данные. Мы почти сразу наткнулись на патруль. Вернее как патруль, какую-то пародию на него. Итогом — три винтовки, по два магазина к ним и немного информации. Все, что ты сказал, лейтенант, в полной мере подтверждается. Русские здесь значат не больше, чем грязь под ногами. Рабы.
— Мы не дома. Не в нашем мире, верно? — не спросил, а скорее утвердительно произнес Свиридов.
— Судя по всему, нет, — подтвердил догадку Терехов.
В полном молчании лейтенант оглянулся по сторонам. На своих бойцов, расположившихся отдельно от разведчиков.
База, вернее, место, что избрал Терехов под базу, явно было найдено на скорую руку. Из укрытий — густой подлесок, препятствующий тому, чтобы поляну можно было легко рассмотреть из леса, да природные завалы на пути.
— Слушай, капитан, там понятно как все было… а здесь?
Терехов, остро взглянув в глаза лейтенанту, усмехнулся:
— А что здесь, лейтенант? Или форма напомнила о чем?
Свиридов взгляда не спрятал:
— Вы оторвались от егерей. И ты знаешь, благодаря кому, капитан. Я к немцам больше не пойду, и ребята мои тоже. Так что думай, но учти — как там, больше не будет.
Терехов понимал, о чем говорит лейтенант. И что хочет услышать в ответ, тоже было ясно. Действительно, капитану нужно было выполнить задание, и для того были все средства хороши. Он не доверял бойцам РОА. Он готов был пожертвовать ими в любую секунду, если бы это спасло его группу и повлияло бы на положительный исход его миссии. Так вышло, что жертву Свиридов принес сам. Хватило этого для искупления вины?
Предавший раз… какая ему вера? А вот с другой стороны, ведь сам капитан час назад назвал Свиридова и его ребят своими. Не просто слова слетели с губ, они смысл какой-то несли.
Терехов понимал, что сейчас ему нужно что-то решить. Окончательно поверить. Отказать в доверии. Что-то нужно выбрать, поскольку ситуация, в которой оказался он и его отряд, предполагала быстрые решения. Быстрые и безошибочные.
Свиридов же ждал ответа. Его не обманывало радушие, с которым их встретили, гораздо более знаковым являлось то, что его бойцы оказались в одиночестве, в центре поляны, а вот разведчики, коих было, разумеется, больше, расположились по периметру, явно выполняя приказ. Терехов не верил ему ТАМ. Использовал его.
Что-то должно было измениться теперь. Другие условия, может быть, должны были влиять на статус бывших бойцов РОА. Иное время. Или просто изменившееся отношение к ним. Свиридов надеялся на последнее.
— Хорошо. Тогда что, вместе? — помедлив, Терехов протянул ладонь Свиридову. Лейтенант крепко стиснул ее:
— Вместе.
— Слушай, — внезапно вспомнил капитан, — а с этим, хозяином местных земель, что?
Свиридов пожал плечами. По его мнению, вариант мог быть только один:
— Тысячи триста ему оказалось много. Хватило одного кубометра.

Нельсон

Что сказать — я угадал. Восставшая Старая Слобода предстала предо мной во всей своей красе. Хатки или домики, как уж вам будет угодно, низкие заборы, вернее, в данном случае плетни.
Не могу сказать, что уж очень большое поселение — в моем понимании вообще не деревня, пара десятков домов, не больше. Много разных сараев, построек, длинных хозяйственных строений, возможно, коровников или свиноферм. Засеянные поодаль поля со всходами, какие-то овощные культуры. А вот рядом с домами были только фруктовые деревья, ягодные кусты, а огородов в нашем традиционном понимании я не заметил. Все приусадебное хозяйство было вынесено в поля и, похоже, обрабатывалось в лучших традициях колхозов, в смысле, сообща. Что ж, вольному, как говорится, воля. Если в нынешних условиях подобная форма обработки земли для них удобна, то почему бы и нет.
Въехав в поселок, я затормозил у расчищенного пятачка, который посчитал площадью. По крайней мере, здесь можно было развернуться на грузовике. Распахнув дверь, выпрыгнул из кабины, предварительно заглушив мотор, и, подбоченясь, сразу же размялся на языке Ницше и Шопенгауэра, требуя от обалдевших двух поселковых красавиц представить мне их старосту. С удовольствием удостоверившись, что они меня не понимают, перешел на язык родных берез и осин:
— Старосту поселка! Позовите мне немедленно!
В общем, что я вам скажу. У меня выгорело. Напугав старосту своим немецким, казачьей формой с нашивками и пистолетом-пулеметом в руках, я вытребовал у него фельдшера.

Бон

Доставив меня в Слободу, Нельсон практически с рук на руки передал местному эскулапу, бородатому, здоровенному детине неопределенного возраста. Сомневаюсь, что сей достойный муж давал когда-либо официально клятву Гиппократу, однако дело свое он знал крепко. Вряд ли этому можно удивляться, учитывая, что система здравоохранения в этом селе целиком и полностью лежала на его плечах. Короче говоря, Варлам Просолов с одинаковым успехом лечил людей и животных, давал всяческие достойные советы населению, благодаря чему народ в Слободе был в целом здоров. Хотя, на мой взгляд, самым главным достоинством Варлама были легкие руки.
Резал он меня по живому. Приятного в этом было мало. Варлам опытно и предусмотрительно сунул мне между зубов деревянную палочку, велел не шевелиться и деловито продолжил кромсать меня.
Послушаться и не дергаться меня заставил Нельсон. Возникнув в поле зрения, заслонив своей физией бревенчатый потолок с лохмами паутины, мой товарищ уверил, что я нахожусь в безопасности и ничего, кроме близкой кастрации, волновать меня не должно. Шутка юмора заставила прикрыть глаза, посильнее вцепиться зубами в березовую палочку и собрать пальцами в горсть постеленное под меня одеяло.
Процесс изъятия пули был делом кропотливым, нудным и лично для меня довольно болезненным. Не отказываюсь от своих слов по поводу легкости — Варлам почти сразу нашел раневой канал и особо долго не ковырялся в нем, пулю потащил скоро. И прочистил рану тоже быстро. Лично я бы с такой сноровкой управляться не смог, хотя в свое время окончил специальные курсы именно по этому делу. Кроме того, Варлам разговаривал со мной, медленно и степенно посвящая в таинства происходившего. Как он чистит раневой канал, как ищет пулю, как он нащупал ее и как будет тащить, все это он обозначал заранее. Подобный подход позволил мне быть действительным, не просто объектом, а «соучастником» операции, что несколько облегчало мои страдания.
Кроме всего прочего, мне повезло. Повезло незаурядно. Пуля, выключившая меня из боя, всего лишь контузила. Другая, сокрушив ребро, кувыркнулась во второе, разломав и его, и на том свой смертный путь остановила. Сантиметр вглубь, и никакие Варламы Просоловы были бы мне не нужны, я бы болтал на небесах с гораздо более квалифицированными специалистами.
Закончив операцию, фельдшер забинтовал грудь, голову и прописал мне полный покой. Пояснил, что ребра должны срастись за неделю и вроде бы моей жизни ничего не угрожает. После того бородатый мужчина кивнул мне, затем Нельсону, и удалился. Мой товарищ, оглянувшись по сторонам, подсел ко мне ближе, наскоро справился о самочувствии и поведал вкратце о своих успехах на ниве военных операций.

— Почему ты не попал, Нельсон? — прервал я его. Мой товарищ, удивленно хлопнув глазами, поинтересовался в ответ:
— В смысле?
— В прямом. Почему ты не попал? Какое было расстояние? Проанализируй, почему ты не попал в цель, — конкретизировал я.
Нельсон по-честному задумался, хмуря брови, и надувая губы. Наконец, родил ответ:
— Потому что они бежали. Ты не учил меня стрелять в бегущих…
— Ни фига! — отмахнулся я. — Ты не попал в него, потому что не хотел попасть. Подумал: а, пятьдесят метров, все равно промажу, вот и не попал. Понимаешь, ты заранее в него не попал. Еще до выстрела.
Нельсон смотрел на меня, скептически скривив рот. Не смущаясь этим недоверием, я продолжил:
— Нельзя оставлять врага, тем более если ты в такой выигрышной ситуации. Если бы ты завалил их всех, правдой бы являлось лишь то, что скажем мы. А теперь казачки прекрасно знают, кто их рассчитал! То же и с другими. Контроль обязателен, понимаешь, Нельсон?
Я сделал небольшой перерыв. Нельсон, насколько я мог его узнать, относился к той породе людей, которые любые слова воспринимает в штыки. Учить его я не собирался. Но немного встряхнуть мозги было не лишним. Дело, может, и не в том, что он не выстрелил или не попал. Дело в принципе, в отношении к жизни. К нынешней жизни.
— Ты пойми, Нельсон, мы попали в хреновую ситуацию. Тут нам не рады, вообще никто. Никто не попытался хотя бы раз нам помочь, а вот использовать нас все горазды. Именно поэтому нам с тобой нужно относиться к этому миру так, как он относится к нам. Тебе следует научиться стрелять в этих людей, попадать в них, научиться убивать. И убивать раньше, чем они смогут проделать то же самое с тобой.
Возможно, Нельсону казалось, что он очень крут, прикончив парочку обормотов. Но это было не более чем иллюзией. Очень опасное заблуждение.
Из всего проделанного Нельсоном положительной оценки заслуживал лишь бросок гранаты, посредством которого он смог отвлечь внимание противника. Гордиться попаданием по мишеням, находящимся в пяти метрах, я бы не стал. Остальное же у Нельсона вышло из рук вон плохо. Он делал неправильно практически все, и останавливаться на конкретных промахах не имело смысла.
Вместе с тем в одном Нельсон не сплоховал. Он спас меня. И этот его поступок искупает все остальные промашки, допущенные им.
— Все, что я говорю, нужно исполнять безукоризненно. Убивать тоже. Понимаешь, нам тут с тобой никто ничего не даст, никто не подарит ничего, никто не пожалеет. Мы будем иметь лишь то, что в состоянии сами взять и защитить от других. Восприми это как истину, Нельсон. Никто не играет в нашей команде. Только ты, я и винтовка Мосина, понимаешь?
Внимательно меня выслушав, Нельсон кивнул в ответ. Он понимал. И соглашался со мной. Да и не могло быть иначе. Все же он действительно спас меня, даже рискуя своей жизнью. Что ни говори, а это сближает.

Не думаю, что кто-то всерьез поверил в то, что мы немцы. Развод Нельсона был на шару, и оттого в принципе не должен был получиться. С другой стороны, в ситуацию он врубился правильно, это могло хотя бы притормозить наших гостеприимных хозяев.
В общем, я лежал на своем месте и напряженно думал. Смотрел в темный, в паутине, потолок с высокими старыми балками и предавался размышлению. Если местный врач прав, то страшных повреждений мне не нанесли. Перелом ребер к тяжким травмам не относится. Мне, конечно, не семнадцать или восемнадцать лет, чтобы все заживало как на собаке, но и к стариканам я не отношусь. Значит, прикидывать нужно по-среднему.
Учитывая, что я более-менее здоровый, без хронических заболеваний, в лучшем случае заживления мне следует ожидать через две недели. В самом лучшем случае. Ну, положим, спустя неделю или десять дней начнется первичное сращивание. Иными словами — пипец. Не думаю, что нас будут укрывать неделю. Скорее, я даже уверен, что нас сдадут в самое ближайшее время. И вопрос, кому сдадут, волновал меня меньше всего. Так уж вышло, что в этом мире мы чужие для всех. В какой бы лагерь мы сейчас ни попали, ничего хорошего ждать не приходится.
Признаться, размышляя в подобном ключе, я чувствовал себя скверно. Можно было крепиться и показывать Нельсону, что мне все по барабану, но в действительности я прекрасно понимал: наше дело труба. Период первоначального везения кончился. Неважно, кто получил ранение, которое лишало мобильности, — я или Нельсон. Совершенно неважно. Главное, что все наши барахтанья, все варианты «не плыть по течению» отметены самой жизнью. Выражаясь высокопарно, мы потерпели крах.
На что надеяться теперь? Если изначально мы устраивали движуху, пытаясь определиться во времени и пространстве, то сейчас у нас и надежды не оставалось ни на какое чудо. Ну, хорошо, свалили мы сейчас из этой деревни. Что делать дальше, куда идти? В услужение к казакам — так не возьмут они нас больше. Да и сшибать кукурузу с селян и продавать их зверью я был не намерен. Даже когда это модно еще было, в двухтысячных, подобным я не занимался. Дальше что, к немцам? А вы их видели? Видели, кто для них русские? Вот то-то же. Боюсь, что в этом мире победила не идея белого братства, а какая-то извращенная ересь, позволившая превратить русских в рабов. И это опять же была не моя тема.
Подводя итог, я честно признался себе, что выхода уже нет. Через день-два нас с Нельсоном сдадут немцам, или казакам, или какому-нибудь каравану зверья. Иными словами, однозначно туда, куда нам совсем не хочется. Да и вообще, я прикидывал и так и эдак, скорее всего, нас отдадут казакам. Даже если не эти селяне, то любая другая сторона просто торганет нами за какой-либо бонус. Лично я бы на месте казачьего полковника не стал бы прощать смерть четырех своих людей. Тем более округа… Пойдут слухи, что одних упустил, и все — уважения как не бывало. Короче, я бы за любые деньги или любые услуги нашел бы нас с Нельсоном и наказал.
Размышляя так, я наталкивался на мысль, что все это, видимо, было предрешено с самого начала. Вот хоть убей меня, но мы совершенно не вписывались в эту жизнь. И самым страшным было вот что — мы для всех здесь были чужими. Вот, например, даже в каком-то месиве, в своем мире и я, и Нельсон могли рассчитывать на стоящих рядом парней. На помощь «фирмы». И в других городах мы все равно держались вместе, у нас был хоть какой-то тыл. Или когда я восстанавливал конституционный порядок, даже тогда за спиной были ребята свои. По крайней мере, мы знали, куда надо возвращаться из рейдов, мы знали, что у нас есть база. У нас всегда был дом.
А здесь у нас ни фига не было. И своих здесь тоже не было. Как сражаться, как воевать со всем миром и на что надеяться, если неясна даже цель борьбы? У нас не было своей земли, не было своих людей, были только я и Нельсон с единственной четкой мыслью — выжить. Неужели именно в этом смысл?

— Слушай, Нельсон, такая тема… Чего там задумывают свекловоды эти? — Мне трудно было точно сформулировать мысль, и почему-то от этого я стал выражаться как мой товарищ.
— Ничего особенного. Какой-то движухи я не видел. Ты думаешь, сдадут? — Нельсон оторвался от тарелки с супом, которым наделили каждого из нас, и внимательно посмотрел на меня.
— Знаешь, — вперив взгляд в пол, продолжил я свое выступление, — тебе надо валить.
Выслушал тягостное молчание, но так и не поднял глаза на товарища. Поверьте, я не затевал бы этот разговор, если бы он не имел практического смысла.
— Я считаю, что завтра-послезавтра нас сдадут. Может раньше. Может, в ближайшее время. Ровно столько, сколько понадобится, чтобы добежать до ближайшего населенного пункта. Поэтому тебе надо валить. Бери машину, оружие, припасов возьми, воды. Езжай куда-нибудь в сторону. Машину в реку, озеро или просто замаскируешь. С немецким не пропадешь, устроишься. Только не тупи, ничего общего с двумя пришельцами из будущего ты не имеешь. Прикинь амнезию или сотрясение, там тоже есть кратковременная потеря. Вот. Давай.
Преодолевая себя, я поднял глаза на Нельсона. Тот, положив ложку в тарелку с недоеденным супом, исподлобья смотрел на меня. С каким-то гадливым выражением в глазах. Как на таракана или тому подобную мерзость. Некоторое время мы мерялись взглядами. Судя по тому, что Нельсон хмыкнул и продолжил есть, я выиграл.
— Короче, так. Главное — продуктов бери побольше. Чтобы не портились, там, колбасы копченой, хлеба, консервы все выгреби, — зачастил я, чувствуя, что полностью теряю контроль над ситуацией. Меня даже в жар от этого бросило.
— Лучше пережди немного где-нибудь в чаще. Заройся и подожди хотя бы несколько дней. В таком режиме хрен найдут. Потом куда-нибудь впишешься. Самый лучший вариант.
Нельсон продолжал ритмично двигать челюстями и прихлебывать из ложки гороховый суп. Иногда он откусывал от куска хлеба, а когда я особенно повышал голос, поднимал на меня взгляд.
— Мля, ты что, в героя, что ли, играешь? Ты не понял, куда мы попали? Тут нет героев, тут Талалихина нет, политрука Клочкова, Матросова нету, понимаешь?! Не время для героев и не место! И ты тоже первым не будешь. Вали отсюда, Нельсон… — последнюю фразу я произнес чуть ли не шепотом, удивляясь тому, как подвел меня голос. Истеричные нотки проскользнули, визгливые, отвратительные.
— Слышишь, тут нет этого вот — «один за всех, и все за одного», понимаешь? — устало, безнадежно произнес я. Мне все было уже ясно. — Нельсон, мы просто сдохнем здесь оба.
Он, отправив последнюю ложку супа в рот, подошел ко мне, взял со столика миску с отряженным мне куриным бульоном, поднял ее ко рту, попробовав.
— Остыла, — констатировал, подошел к изголовью моей постели и, аккуратно взяв за плечи, потянул, чтобы я, опираясь на подушку, оказался полулежа. После этого он взял миску со столика и передал ее мне.
Я старательно прятал взгляд. Мне было стыдно смотреть ему в глаза.

Другие

Свиридов опустил глаза. Только лишь скользнул взглядом по девичьей фигурке и тут же отвернулся.
Странно. Не припомнить, есть ли такое в природе еще. Мы, люди, готовы выгрызть друг у друга сердце. Готовы биться до конца за землю, за благополучие собственных семей, за жизнь своих детей и потомков.
Схлестнувшись с немцами с жесточайшей войне, мы вышли за любые мыслимые рамки, да и с них, наших соперников, тоже слетел налет «цивилизации». Мы резались на выживание. Прекрасно понимая, что тот, кто останется, кто сумеет сохранить свое семя — победил.
Наши женщины должны были рожать детей, стать теми, ради кого мы должны были вернуться. И даже Настя, девчонка еще, через три-четыре года нашла бы себе жениха. Жили бы, как до войны, работы не гнушались, труда честного, потомство оставили. Тоже честное, хорошее, красивое и умное.
А вместо того Настена подорвала себя. Прихватив на тот свет пару ублюдков. И майора того злосчастного кончила.
И если рассудить, так ли ей было на роду написано?
Что заставило ее рвать чеку, стрелять, болтаться по лесам, партизанам помогать, связь налаживать и, главное, не отступиться от своего до самого конца? Только ли характер или одно лишь воспитание?
Нет — мог сказать Свиридов уверенно. Ответ был прост, с одной стороны, а с другой — в своей этой простоте страшен.
Вот он сам однажды руки поднял. Что толку сейчас вспоминать, отчего да как, главное — было. И сколько еще таких же, как он, а зачастую и хуже, тех, что сами пришли на службу к фашистам. Мразей да предателей. Тот же, кто смирил свой страх, справиться с ним смог, лег в сырую землю, потяжелев на свинец. Либо, не жалея живота своего, продолжал сражаться.
А вот Настя посчитала, что мы все, все — и в плену гниющие, и в окопах мокнущие, и бегущие в атаку либо отступающие, горящие в танках или харкающие слюну пополам с кровью в кабинах самолетов, засыпающие и просыпающиеся у станков — мы все не справляемся. И подумала, что мы не сдюжим. Без нее, хрупкой, тонкой и худой девчонки с большими глазами, которая могла бы вырасти редкой красавицей. Решила, что без нее нам — ну никак просто. И покрошила гранатой пару немцев, а еще одному вышибла мозги из ТТ.
А ведь он, Свиридов, многих знал, что воткнули винтовку в землю штыком, так и не сделав из нее ни выстрела. Знал тех, что руки вверх потянули, едва вдали, поднимая пыль, лишь промчалась танкетка. И вроде мужики были крепкие, дельные, а вот так, как Настя, не смогли.
Так что ж, выходит, права она была, когда решила, что мы все, в форму красивую ряженные, с оружием наперевес, ученые-переученые, без нее, пигалицы, войну не выиграем? И те тысячи, сотни тысяч женщин, ушедших на фронт и воевавших там, в тылу трудившихся и в оккупации своим помогавших, они тоже верно рассудили, что мы, мужики, не сдюжим?
Свиридов не знал ответа на этот вопрос. Вернее, не хотел его себе дать. Однако четко понимал он другое — отныне и впредь, как бы ни сложилось, как бы ни повернулась судьба и что бы ни ждало его лично и его бойцов в этом мире, никогда и ни при каких обстоятельствах он не позволит Насте не стать счастливой.

Нельсон

Если бы Бон имел дневник, я бы обязательно поставил ему пятерку за догадливость. Нет, ну а как иначе, если на следующее утро за нами уже приехали? Короче, прозорливости моему товарищу было не занимать. А вот удачливостью и он, и я, судя по всему, были обделены. Хотя, с другой стороны, как сказать… Впрочем, обо всем по порядку.
Проспав ночь и большую часть утра, я поднялся со своей постели, привычно взглянув на Бона. Раненый спал, покорно лежа на спине, цветом лица радовал и дыхание имел спокойное. Встав, я хорошенько потянулся и зевнул во всю ширь. Еще разочек потянулся, поворачиваясь торсом вокруг своей оси, и окончательно решил, что жизнь все же хороша.
Быстро оделся в уже привычную форму. Штаны, рубашка, ой, сорри, гимнастерка, портянки и ботинки. Знаете, наверно, человек в действительности достаточно быстро ко всему привыкает, стоит его лишь засунуть в незнакомую обстановку. Вот с формой я уже освоился. С оружием тоже более или менее. Стараясь утвердиться в этой мысли, я повернулся к углу, в который любовно сложил добытые трофеи. И, знаете ли, не стал тереть глаза, как герои фильмов или там застывать соляным столбом. Я поступил более прозаично. Увидев совершенно вычищенное и свободное от чего бы то ни было пространство в углу, я всего лишь грязно выругался. Согласен, некрасиво. Но ведь и с нами тоже поступили отнюдь не этично!
Подойдя к окошку, я наклонился, рассматривая за занавесками окружающую действительность. Со вчерашнего дня почти ничего не изменилось: то же солнце, тот же двор, те же деревья — разве что двое прогуливающихся с винтовками мужчин портили пейзаж.
Покраснев от досады, я снова выругался, прекрасно понимая, что винтовки, черт побери, мои! Не то чтобы жаба задавила, но все равно, согласитесь, брать чужое нехорошо. А в данном конкретном случае, в отношении меня вообще подло. В конце концов, это именно я избавил селян от карательной экспедиции, и вот вместо благодарности — низкая, пошлая кража.
Следующей на очереди была дверь, и я уже прекрасно знал, чего мне ожидать снаружи. Наверняка все тех же вооруженных бойцов, охраняющих наш с Боном покой. Как показала практика, в этом самом случае я ошибался. Входная дверь была просто-напросто закрыта снаружи. Лениво попинав ее ногами, я вернулся в комнату и прошел к умывальнику. Больше не обращая внимания на спокойный отдых Бона, сбрызнул водой на ладони и имитировал умывание. На душе у меня, сами понимаете, было тошно.
Умывшись, я поддался стремительному импульсу и снова подошел к окну. Постучав в стекло, я попытался привлечь к себе внимание одного из мужчин с винтовкой.
— Иди сюда, военный, — позвал я, видя, что он смотрит в мою сторону. Для большего эффекта еще и поманил пальцем. Акция моя успех имела ограниченный.
Вместо того чтобы подойти ко мне, мужчина окликнул второго, оба они поглядели в мое окно и синхронно подняли винтовки к плечу. Исключительно ради того, чтобы поприкалываться, я повторил их движение и сымитировал передергивание затвора. Оба дисциплинированно повторили за мной, заряжая оружие. Короче, даже себя я толком не повеселил. Закончив пантомиму комбинацией из нескольких пальцев правой руки, я отошел от окна и в глубокой печали сел на стул.
— Ты чего делаешь? — вывел меня из задумчивости голос Бона. Не поднимая на него глаза, вперив их в пол, я честно ответил:
— У нас реквизировали все оружие, какое было. Заперли и поставили стражу за окном. Судя по всему, и за дверью тоже.
Против моего ожидания, воспринял информацию Бон сдержанно. Вообще ничего не ответил. Когда я взглянул все же на него, ожидая увидеть какие-либо проявления ярости на лице, обнаружил Бона сосредоточенным и задумчивым.
— Давай думать, Нельсон. У нас нет оружия, верно? Я лишен мобильности. Исходя из этого, надо прикинуть, что с нами собираются делать.
Мысль, конечно, правильная. Нам надо думать. В кои-то веки предоставлялась возможность пораскинуть мозгами и лишь потом действовать, а не вписываться в уже развивающуюся ситуацию.
Лично я бы на месте селухан торганул бы нами. Вообще, логично. Хотели бы завалить, закончили бы это дело ночью. Если сейчас охраняют, значит, мы нужны живыми. Для чего нужны? Ну, явно не для рабства и сексуальных утех. Итак, принимаем пилотной версию с нашей продажей.
— Я думаю, нас кому-то продадут, — озвучил я результат своих умозаключений.
Бон отозвался практически сразу:
— Согласен. Кому?
Вопрос совершенно не праздный. Положим, к казакам нам дорога была заказана однозначно. Бон в какой-то мере прав, я упустил двоих, и они расскажут, кто был инициатором нападения, так что это не вариант. Однако почему именно казакам? Ведь у селян есть какие-то терки именно с этими ряжеными… а значит, у нас есть надежда. Да, именно надежда. Попадание меня и Бона в руки казачков сто процентов оказывалось для нас фатальным. Ну или там, зловеще фатальным, жутко фатальным, жестоко фатальным, короче, не суть.
Теперь поставим себя на место жителей села. Нет, на время естественно, минуты на полторы, не больше. У них непонятки с казаками. Выхода два — сваливать с места поселения либо искать себе защиты у кого-то другого, у третьей силы. Логично? По-моему, вполне.
Мы сбежали от казаков, это в пояснениях не нуждается. Думаю, моей лабуде про немцев никто тут толком не поверил. Однако, если мы гипотетически предполагаем наличие третьей силы, нам неизвестной, можем ли бы с Боном, с точки зрения селухан, быть ей интересными? Черт возьми, а почему нет?!
— Смотри, если у них терки с казаками, значит, они должны озаботиться другой крышей. Кто тут есть еще из крутых? — поспешил я поделиться своей мыслью с Боном.
Тот, видимо, думал в подобном ключе, потому что понимающе кивнул головой и ответил мне:
— Только Линденсхониг. И еще комбинат, который заказывает казакам всякие гадости.
— Ну, это только то, что нам известно, — внес я свою лепту скептицизма из чистой вредности. Впрочем, тут же сдал назад, — хотя давай исходить из этого. Вполне вероятно, что селухане легли под немцев. Вопрос — каких?
Сам вопрос задал, самому пришлось и думать над ним. Хотя как думать? Просто слегка втопил по верхам, и сразу же вынужден был сдаться. Информации не было вообще, и предполагать сейчас что-то было сродни гаданию на кофейной гуще. Выручил совершенно неожиданно Бон. Я, наверное, еще долго бы голову ломал. А он предложил очень простой и самый, наверное, лучший выход:
— Давай исходить из того, что это или наши старые знакомые, или немцы с комбината. Просто придумаем две версии, по одной для каждого варианта.
Действительно, почему бы и нет. Вот только с нашими бывшими хозяевами встречаться не хотелось. Я, признаюсь, тогда сглупил, отправившись «в народ», ну и Бон впрягся за меня, за что мы выхватили вдвоем. Конечно, хотелось бы сейчас оглянуться назад и как-то пересмотреть произошедшее. Однако, знаете, нас везли связанными как баранов на полу грузовика отнюдь не от большого к нам уважения. Да и покрутившись тут, в этом мире, я многие свои иллюзии порастратил. Процентов девяносто я сейчас дам за то, что нас везли в Линденсхониг прилюдно наказать, и наказание это отнюдь не ограничивалось угрозой пальчиком. Правильно сделал Бон, что не рассчитывал на милосердие, а, взяв ситуацию в свои руки, рванул в побег. Тогда я действовал на импульсе, а сейчас поддержал бы его сознательно. Но даже вариант с Линденсхонигом был бы теперь хорош. Хотя бы тем, что давал нам какие-то шансы.
Безусловно, предпочтительнее было бы оказаться во власти пока для нас таинственных владельцев комбината. Хотя бы потому, что они нам еще не сделали ничего плохого, чем выгодно отличались ото всех, встреченных нами на жизненном пути в этом мире. Вместе с тем я прекрасно отдавал себе отчет, что наша жизнь, лечение Бона и безопасность являются не более чем товаром. Товаром, за который мы должны предложить какую-то цену.
Что я и мой товарищ могли предложить? Череда моих умозаключений заставила меня саркастически ухмыльнуться, и только в последний момент я сдержался от того, чтобы не плюнуть на пол. По существу, мы являлись с Боном кладезем знаний. Вот только совершенно никому они не были нужны. Все, к кому мы подкатывали с гордым заявлением «мы из будущего», не обращали на нас внимания. Это было тем более обидно, что шло категорически вразрез с большущим пластом беллетристики и несколькими фильмами, которые мне удалось прочитать и, соответственно, посмотреть. Почему-то нам с Боном достался настолько херовый, уж извините за выражение, мир, что совершенно никому до нас не было дела. Вот и эти гипотетические владельцы комбината, чем мы их можем заинтересовать?
Стоп.
Подождите.
— Бон… — закусив губу, я посмотрел на моего товарища. Тот, лежа на спине, аккуратно приподнял голову, и ответно посмотрел на меня.
— Слушай… А ведь должно же нам тут хоть когда-то и хоть в чем-то повезти, верно? Понимаю, что вопрос был мною задан не по адресу. Мало того, понимаю, что он был, по сути, риторическим. Однако дело было в том, что вопреки всяким каверзам судьбы я все же вспомнил кое-что, что можно было слить именно металлургам.

* * *

Первыми в комнату вошли селяне. Держа винтовки наперевес, они зорко осмотрели нас с Боном, держа под прицелом, и один из них повел стволом в мою сторону:
— Отойди, вон в тот угол.
Знаете, у меня всегда включается в определенные моменты вредность. Вот хоть убей меня, но нету сдерживающих факторов почему-то. Причем я не могу сказать, что я за эту свою черту не отхватывал, я даже с работы часто уходил из-за своей конфликтности. И все же измениться я даже не пробовал. В общем, услышав команду крестьянина, обряженного в пиджак и штаны-галифе, заправленные в сапоги, я степенно встал со стула и так снисходительно спросил, кивая на винтовку:
— Заряжена, что ли?
Тот, зло зыркнув на меня, гадливо ухмыльнулся:
— Еще как заряжена! Двигай давай!
Более в споры вступать я не решился и последовал приказанию. Отодвинулся в угол, в качестве демонстрации своей независимости оправляя гимнастерку и подтягивая ремень. Много раз слышал мнение, что форма дисциплинирует, и, знаете ли, соглашусь с этим. Даже мне, ни разу ни военному, было в форме удобно и очень комфортно. И, кстати говоря, я еще на одной мысли поймал себя — немецкая форма мне так не шла. Эта просто сидела как влитая, размер мой, удобно очень, короче — мое.
С другой стороны, конечно, чего я тут прихорашивался-то, если будущее покрыто скажем так, мраком неизвестности? Я и сам разделяю точку зрения, которая утверждает, что по барабану, как на трупе сидит форма. Но, во-первых, я был еще не труп, а во-вторых… во-вторых, паниковать и бояться сейчас было не с руки. Знаете, я еще после утреннего разговора с Боном вывел такую интересную закономерность: если бы мы с ним боялись, когда было действительно страшно и паниковали, когда оно того стоило, мы были бы уже давно мертвы. А вместо слез и соплей мы просто действовали. Конечно, в основном он, но и когда пришла моя очередь, скажу с гордостью, я не растерялся. Итог — мы все еще живы. Понимаете, это алгоритм для нас здесь. Никогда не сдаваться на волю обстоятельств. И если судьба подбрасывает нам новое испытание, нужно встречать его, мало того, встречать — преодолевать. Для нас это вопрос жизни и смерти.
Ну и плюс к тому, нравился я себе в этой форме.
Следом за представителями сельского хозяйства в наше временное убежище вошли еще двое. В безукоризненно подогнанной форме, с некоторыми даже излишествами. Уже неоднократно я замечал отходы от канонов и различные нелепые украшательства, как если бы лет на пять раньше нас сюда попал бы из нашего мира какой-нибудь дизайнер-модельер. Френчи посетителей были несколько укорочены, обшиты снизу золотистым шнуром. Таким же образом были оторочены и нагрудные карманы, и лацканы. Честно говоря, не могу сказать, что это пошло на пользу классической немецкой форме, разве что добавило гламура. Остановившись в нескольких шагах от меня, двое офицеров, что я определил по витым погонам, некоторое время безо всякого стеснения рассматривали нас с Боном. Руки обоих вполне спокойно лежали на двух кобурах, таких, знаете, жутко фасонистых, черной кожи, и, естественно, расстегнутых. Так-то. Боятся нас, судя по всему.
Вы знаете, я, несмотря на мои успехи в отстреле себе подобных, о своих навыках в вопросах вооруженной борьбы был не высокого мнения. Однако эта боязнь или разумное опасение, были лично мне приятны.
Наглядевшись вдоволь на нас, один из мужчин, повыше, плотнее в плечах, с резко очерченным, волевым лицом, наконец соизволил снизойти до общения:
— Кто такие, откуда?
Поневоле я качнул головой и усмехнулся. Мне уже доводилось отвечать на подобный вопрос дважды. И оба раза мои откровения не произвели на интересующихся никакого впечатления. Тем не менее я не собирался изменять своему обыкновению и честно и открыто признался:
— Мы из будущего.
Знаете, произнося это сакраментальное, я даже чувствовал нечто сродни удовольствию мазохиста. Кстати говоря, как и прошлые разы, снова никто не представлялся нам с Боном перед тем, как начать допрос. Но к подобным нарушениям правил хорошего тона лично я уже привык.
Немцы скептически смотрели на меня, всем своим видом выражая недоверие. Мысленно согласившись с ними, я обернулся, взял стул, переставил его ближе, и сел, с удовольствием закинув ногу на ногу. Мало того, еще и руки скрестил на груди. Полюбовавшись произведенным эффектом, я счел нужным объяснить свое вызывающее поведение:
— Господа, судя по всему, вы имеете отношение к металлургии. Я правильно понял?
Немцы переглянулись вопросительно и недоуменно, что лично я счел хорошим знаком. Видимо, мой пробный шар попал в цель, и наши с Боном умозаключения не оказались пустопорожней болтовней.
— Продолжай, — ничуть не удивившись, кивнул мне все тот же, высокий и складный фашист.
— Я предлагаю вам сделку, господа. Вы обеспечиваете лечение моего друга, а затем мне и ему достойную работу и жизнь. Я же, в свою очередь, показываю вам месторождение железной руды.
С огромным удовольствием я наблюдал за обалдевшими лицами обоих. В кои-то веки мы с Боном сумели перехватить инициативу, и ей-богу, это было добрым знаком. Не рискну однозначно предположить, что у нас все налаживается, однако кое-какие подвижки к этому есть. Все же обладание информацией — великая вещь!

Другие

Шванендорф. Шванен-дорф. Симаков пробовал слово на языке, прокатывал его. И хотелось сплюнуть. От гадливости, от переполняющего чувства закипающей ненависти.
Будто бы там, до смерти, мало было такого — искореженных названий, переделанных на свой лад имен, городов, сел и хуторов. Стоило ли умереть, чтобы видеть то же самое и снова?
Стоило — упрямо отвечал он сам себе. Стоило, хотя бы потому что нескольких фашистов они точно отправили в ад. И потому, что Настя не сплоховала, хоть и дико это было все, страшно, однако же осудила майора и приговор ему вынесла.
Лебеди. Да, именно таким было название его родной деревни. И в памяти его, и в сердце, и в мечтах, которыми тешил он себя, думая вернуться. Вернулся. В чужой мир, в захолустный какой-то Шванендорф, с заброшенными, покинутыми, пыльными домами. С покосившимися от времени и неухоженности, а частью и вовсе повалившимися заборами. Заросшим садом, грязным, до половины залипшим осокой прудом. С разбежавшейся по дорогам травой, провалившимися крышами домов, грязными и битыми стеклами окон, тишиной вместо радостно-брехливых псов.
Шванендорф. Так оно и есть. Серый, пыльный, с полуразобранным зданием новенького в его памяти клуба. С тусклыми, облупившейся краски, домами. Безлюдный и покинутый, будто с вынутой душой.
— На три часа от клуба, — Диляров, лежащий правее Симакова и получивший от Свиридова бинокль, снятый с убитого немца, прервал наблюдение.
Они устроились на пригорке, беря под визуальный контроль всю территорию деревни. Терехов, к которому по умолчанию перешло командование над вновь сформированной группой, не собирался пренебрегать выработанными войной правилами. Наблюдение с нескольких точек, сбор информации, и лишь затем главное — атака.
Впрочем, последнего как раз и не понадобилось. Как и рассказывал немец при допросе, и его слова подтверждали его охранники, которые попались разведчикам, Лебеди оказались практически брошенными. Диляров установил наличие жителей лишь в двух домах, и группа Свиридова, наблюдавшая с другой точки, с его мнением только согласилась. На три часа от клуба, иными словами, вправо от него, были расположены два дома, отличавшиеся от всех остальных хоть какой-то ухоженностью и имевших вид жилых.
— Диляров, Развалов и ваша группа, Свиридов, страхуете. Остальные с Жердевым, выходим на дом, — Терехов отдав приказание, посмотрел на Дилярова и Свиридова, дожидаясь их кивков, означающих, что задача понята.
— Леха! — толкнул излишне увлекшегося Симакова Жердев. — Ты чего?
Сержант, оглянувшись на здоровенного, косая сажень в плечах, сибиряка, мотнул головой в северный конец деревни. Жердев понятливо кивнул:
— Сейчас все и узнаем. Пойдем!
Секрета в том, что Лебеди — родина Симакова, ни для кого не было. И куда смотрел сержант, всем было понятно. Вот только видел он то же самое, что и все остальные.
Северный конец села был начисто уничтожен пожаром, оставившим после себя черные, обугленные остовы домов и корявые трупы почерневших деревьев.

«Освобождение». Симаков знал, как оно выглядит. Повешенные, которых запрещено снимать, трупы в мусорных кучах, отхожие места во дворах домов. Прячущие лица женщины, не в силах которых ни забыть, ни простить.
Последнее сбереженное, выставленное на стол, теплеющие взгляды. Плотина отчуждения и настороженности, прорванная слезами.
И они шли дальше, оставляя за спиной ту землю, которую освободили. Она благодарила их. Новыми бойцами, патронами, гранатами и оружием. Освобожденные окунались в посменный труд, без ропота и недовольства, отдавали последнее — силы и здоровье, ради того, чтобы Симаков и подобные ему могли гнать фашистскую сволочь.
А иногда были цветы. Бросались на шею, расцеловывая, поднося рюмку и чуть ли не на руки поднимая. Или встречали партизаны, со скупыми, довольными улыбками, сдержанно обнимая бойцов, делясь захваченными в освобожденном селе или городе трофеями.
Бывало, никто не встречал. Кроме сгоревших остовов домов, торчащих печных труб и стойкого сладкого запаха разложения. Кроме разбегающихся от тел собак и тучных, разъевшихся так, что не в силах взлететь ворон.
Было разное, однако в одном везде и всегда находилось сходство. Они приходили на смерть и беду, на разорение и горе, а уходя, оставляли надежду на будущее. На труд ради себя самих, ради своих детей и их счастья.
И вот теперь Симаков слушал тихие голоса крестьян, и силился понять их. Не мог. Как же так случилось, что «освобождением» стал захват немцами России?
Их упрямо именовали «господами». Терехов поправлял несколько раз, но оттого ситуация не изменилась. Испуганно двое мужчин и женщина, старающиеся не смотреть в глаза, рассказывали, как наступило их освобождение. Как их грузили в вагоны и привезли сюда. Кого из-под Орла, кого и вовсе с Вятки. Как назначили им жен и мужей, долю от урожая.
Капитан задавал вопросы, крестьяне дисциплинированно отвечали. Симаков, не назначенный во внешнее охранение, находился рядом с командирами, и слушать ему никто не запрещал. Скорее даже поощряли, ведь как ни крути, а эта самая деревенька была его родиной. Симаков слышал ответы, но воспринять их, понять был не в состоянии.
Почему жителей нет в деревне? Кто умер, кого угнали. От болезней поумирали, кто от голода. Почти весь урожай господин забирает. Врача нет. Фельдшера нет, больницы тоже нет. Школы нет. Уехать нельзя.
Симаков, как и Свиридов с Тереховым, смотрел на татуировки на внутренней стороне запястья крестьян, которые те с готовностью показывали.
Если сбежишь куда, то сразу же выдадут. Да и куда бежать? Казаки, так те и вовсе, сами угоняют, до кого сумеют дотянуться. Продадут, хуже будет.
«Куда хуже?!» — хотелось закричать. И в покорность эту, за глаза опущенные, за штопаные-перештопаные платья, за понурые плечи, хотелось ударить. Вмазать, без разбора — женщина, мужчина, — ударить и растоптать. В землю забить, в прах, чтобы не носила вас эта самая земля. За то, что русские. За то что — такие русские.
— Хватит, — Терехов махнул рукой, — соберитесь все вон в том доме.
— Да, господин. — Мужчины и женщина чуть ли не бегом бросились в сторону. Подальше от непонятного и страшного, от сверлящих, давящих взглядов неизвестных мужчин.
— Товарищ капитан, — прервал затянувшееся молчание Симаков, — и ты… вы, лейтенант. Я остаюсь. Остаюсь, что хотите делайте, — убежденно повторил он, правильно истолковав изумленные взгляды товарищей. — Это моя родина. И земля моя, а не немцев. И плевать, что они там себе думают.
Свиридов и Терехов переглянулись. Нельзя сказать, что желание Симакова было для них неожиданным. К тому же и сам выход в Лебеди преследовал собой не только цель осмотреться и пополнить запасы. Заброшенным черт знает куда, но отнюдь не сломленным и не растерявшимся людям нужна была база.

Клуб производил жалкое впечатление. Когда-то его обновили с любовью и заботой. Разгородили внутренние помещения, обставили кабинеты, перетянули мебель, перекрасили комнаты. Вывеску снаружи, красивую, играющую яркими красками, повесили. Наличники переделали, крыльцо заново перекрыли, крышу заменили. Трудов много ушло.
Зато бывший барский дом стал местом для вечерних посиделок, для показа кино, собраний, праздников и, конечно, танцев.
Уж чего-чего, а работать в Лебедях умели. И отдыхать от трудов, соответственно, нужно было в полной мере. Парк барский сохранили, и булыжники на тропинках переложили, и за садом следили. Помост настелили перед домом, огородили площадку, и по воскресеньям лилась музыка из патефона, кружилась молодежь в танцах.
Таким помнил свое село Симаков. И сил смотреть на обветшалый, заколоченный дом просто не было. Разыскав необходимый инструмент, сержант доложился Терехову. И столько мольбы было в его глазах, такой жаждой горели они, что капитан с доводами согласился. Собственно говоря, никакой беды в том, чтобы именно клуб, или бывший барский дом стал временным пристанищем для его людей, он не видел. Оттого, отправив половину отделения в помощь Симакову, вторую часть выделил для охранения.
Есть вещи, неразрывно связанные друг с другом. Как нитка с иголкой.
Терехов устал от постоянного напряжения. От ожидания смерти, от риска, который с давних уже пор стал частью военной профессии. Война, ежесекундная, страшная, сражения и кровь, одно за другим, будто части мозаики, бесконечной, повторяющей один и тот же сюжет. Что могло положить конец этому марафону? Смерть или победа, одно из двух. Так вот теперь он мертв.
И вновь вынужден брать в руки оружие. Смешно. Но смех этот сквозь слезы. На этом свете оказалось еще хуже, чем там, в прошлой жизни.
Или не хуже? Если смотреть в корень, так лично для него что изменилось?
А ничего — можно было ответить и не покривить душой. Совершенно ничего. Может быть, теперь, немного разобравшись в нынешних реалиях, стоило поднять руки и сдаться на милость уже объявленного победителя? Понадеяться на его благосклонность, на то, что навыки их, поднаторевших в войне, пригодятся немцам, разделившим их, русских, землю и севшим на ней господами?
Или что, бороться?
Признаться себе, что ты никогда… Слышишь, никогда не станешь побежденным! Даже на самом краю, когда готов сломаться, пасовать перед усталостью и страхом, ты будешь сражаться. Чего бояться тебе, если ты уже умер?
«Мы… мы странные мертвые», — подумал Терехов. Симаков, будто одержимый, накинулся на барский дом. Принялся за вырубку парка, чистил его от зарослей. Снес доски с дверей, распахнул их все, окна настежь пооткрывал. Ну, его понять можно. А как понять остальных, что до ночи, пока солнце не село, а то и в сумерки ожесточенно вырубали сад, мели и мыли дом, пыль выбивали с мебели, с ковров и перин, диванов? Ведь их не заставлял никто. Можно было просто подготовить место под ночлег, и для того вовсе не надо драить начисто весь дом.
И, главное, слов не было произнесено. Обсуждения никакого. Будто бы это решение уже давным-давно было принято и более не нуждалось в бестолковом сотрясении воздуха словами.
А разве не так? Разве каждый из них — кто на нейтральной полосе при переходе, кто потом, в тылу, — не доказали, что есть только одна цель, только одна линия поведения, лишь один-единственный вариант поступка?
Это неправда, что их лишили Родины. Вот она — в устроившихся по лежкам двух группах бойцов. Она за спиной, в неизвестных раньше никому из них, кроме Симакова, Лебедях. В Насте.
Кто-то лишил их права на жизнь в этой действительности. Вычеркнул, кичась силой и победой, постановил, что русские могут быть рабами и слугами и не иначе. Вот только Терехов, Свиридов и все остальные, они ведь мертвые. Очень странные… мертвые. И на них этот закон ни в коей мере не распространяется.

Засада была проста. Не стоило изобретать то, что давным-давно уже изобретено.
Если бы немцы шли с разведдозором, ничего подобного бы не случилось. Однако они избрали вариант наиболее простой и удобный. Всего лишь одна машина, с натянутым по дугам тентом, чешская «Прага».
План был тривиален. Большая колонна — обстрелять и нанести максимум вреда. Маленькую, в одну или две машины — личный состав уничтожить полностью, при возможности взять целыми автомобили. Однако задачу разведчикам облегчили сами мишени. «Прага» неслась с высокой скоростью, не давая себе труда объезжать выбоины и колдобины. Поэтому и вырытую траншею, тем более тщательно замаскированную, водителю заметить было сложно.
Грузовик на скорости нырнул, проваливаясь передними колесами в яму. Врезался радиатором в переднюю, срытую вертикально стенку, расшибая решетку. Капот, звонко клацнув, сорвался с креплений и ударил по лобовым стеклам.
Синхронно с произошедшим, отрабатывая один их вариантов, поднялась группа захвата. Без огнестрельного оружия, имея лишь ножи, шестеро разведчиков под прикрытием готовых открыть огонь Дилярова, Жилова и Илюхина, бегом сблизились с остановившимся автомобилем.

* * *

Свиридов утер пот со лба тыльной стороной ладони. Жарковато было. Даже с учетом того, что ворот гимнастерки расстегнут, и закатаны рукава. Лейтенант снял с пояса фляжку немецкого образца в каучуковом чулке, свинтил одним движением пробку и сделал несколько глотков.
Ему было интересно, кто-то, кроме него, проводит сейчас параллели с прошлым? Пожалуй, разделенные на две группы пленные к этому располагали. Их было не так и много, всего восемь человек. Водитель и сидевший рядом с ним на переднем сиденье немец решением Терехова были отделены от основной массы. К ним же был присоединен и командир охраны.
Так вот, немец был единственным, кто попытался оказать сопротивление. Полез за пистолетом. Все остальные — и начальник охраны, и сидящие рядом с ним в кузове бойцы — после первых же окриков бросили оружие и подняли руки.
Сейчас Свиридов смотрел на них, стоящих на коленях, со сложенными на затылках руками, выстроенных в неровную линию. Ровным счетом пять человек, ранее вооруженных винтовками, которыми они даже не попытались воспользоваться. Была ли виной тому только лишь растерянность и неожиданность?
Вряд ли.
Терехов сосредоточенно писал. В блокноте, отобранном у немца, и его же карандашом. Задумывался на несколько секунд и вносил новую запись. Что-то ему подсказывал Диляров, расположившийся рядом. Сам же немец, зло разглядывая командиров, находился в той же позе, что и остальные пленные. Упорство его и гордость быстро были сломлены несколькими ударами. Последствия одного из них наливались синяком на правой скуле.
— Вот это, — вырвав два листа из блокнота, капитан подошел к одному из пленных рядовых, — весь список, без разговоров и оттяжки времени мне нужен завтра к вечеру. На этом же самом месте.
Боец, испуганно взглянув на Терехова, и, метнувшись взглядом на стоящих по бокам вооруженных винтовками Жилова и Илюхина, протянул руку, взял листок. Продолжая стоять на коленях.
— Если понятно — все пятеро свободны. Жду вас завтра, к вечеру. Не будет — вашего командира тоже не станет. Послезавтра вы лишитесь хозяина. Так что спешка в ваших интересах. Проваливайте! — Не следя за выполнением своего приказа, капитан направился по дороге к Лебедям.
Свиридов, усмехнувшись, посмотрел ему вослед. Клыков и Овсеенко, тенью следующие за своим командиром, подняли с земли высокопоставленных пленников, толчками указывая им направление. Растерянные же бойцы, будто не веря всему происходящему, по-прежнему оставались на коленях.
— Время не тяните, — Диляров, подошедший к Свиридову, подал им совет, — быстрее обернетесь, быстрее все закончится. И хозяина своего получите, и командира. Бегом, бойцы, пока мы вас не ополовинили! — прикрикнул.
Подхватившись, те повскакивали на ноги и, тревожно оглядываясь, припустили скорым шагом в ту сторону, откуда пришли. Оставляя за спиной искалеченный грузовик, своих пленных и двоих убитых воинов, недостаточно расторопно подчинившихся команде покинуть борт во время захвата. Так же лежать мертвыми на земле или уходить под охраной в зачуханные Лебеди никому не хотелось.

Стол был небогат. Картошка, нашинкованное сало, дрянной выпечки хлеб. Заваренный на смородиновых листах чай. Зато еда — на расписных тарелках, чай — в фарфоровых чашках, а на самом столе чистая и отглаженная скатерть. Свиридов, несколько отстраненно оценивая это, уже не удивлялся. Удивляться он устал.
Просто брал картофелину, разламывал ее и, дуя, торопливо поглощал. Горячую, пышущую жаром, рассыпчатую. Запивал обжигающим язык чаем.
— Командир, вы не похожи на тех, кто здесь живет. Ни вы, ни все ваши подчиненные. Должен признаться, вы ловко все провернули. Мое почтение. — Немец кинул пробный шар, настороженно посматривая на Терехова и покручивая на блюдце чашку с выделенным ему чаем. Стараясь четко и внятно проговаривать слова и выражаться как можно проще. Этому его научили совсем недавно.
Полчаса назад он и рот не решался раскрыть без разрешения. Вываливал все, о чем спрашивали, а собственные вопросы задавать остерегался. Хватило несколько уроков, чтобы упрямый и своенравный, по всему видать, не привыкший к такому обращению немец сдался. Пел как канарейка. Кривил красивый рот в крике, исходил миазмами страха и не стеснялся слез.
А сейчас сидел за столом, будто вровень со Свиридовым, Диляровым и Тереховым. Крутил на блюдце чашку, стараясь не касаться ее забинтованным мизинцем, который Жилов ему хладнокровно расплющил не далее как два часа назад.
— Не буду интересоваться, откуда вы такие взялись. Скажете — поверю любой версии. Вопрос у меня иного плана. Что вы собираетесь делать дальше? Хорошо, мы передадим вам требуемое оружие, но для чего оно вам? Какие у вас намерения?
Свиридов потянулся, забрав с тарелки ломоть хлеба. Положил на него кусок сала. Один. Каждому полагалось по одному, не больше. Крестьяне в Лебедях были не просто бедны. Их можно было бы назвать нищими, но даже это слово в полной мере не отражало положения бедолаг. Но странное дело — лейтенанту не было их жаль.
Он отхлебнул еще чая, душистого, горячего и без сахара. Откусил от бутерброда. Посмотрел в сторону. На то, что так притягивало его взгляд — книжные шкафы. Их было несколько. Дубовые, красивые, с удобными, широкими полками. Совершенно пустыми. Причину этого пояснил им не так давно пленный. Все книги на русском языке подлежали изъятию и уничтожению.
Пустые полки для книг, но полные утвари и посуды шкафы. И на это у Йозефа нашлось объяснение. Все, абсолютно все в Лебедях считалось собственностью его семьи. И когда заколотили входную дверь, клуб так и остался в том состоянии, что и был до «освобождения». Крестьяне не отважились взять из бывшего барского дома хоть что-то. А семье Йозефа Книппеля и подавно отсюда ничего не было нужно.
— Вы можете поступить лучше. Пойти на службу ко мне. Мы избежим неуместных вопросов о моем отце и о том, откуда вы появились и кто такие. Зачем создавать лишние проблемы? И недоразумение недавнее мы с вами тоже забудем. Ваши люди и вы, командир, очень эффективны. Мне нравится, как вы подходите к решению проблем.
Свиридов доел свой бутерброд и сделал последний глоток чая. Посмотрел на немца:
— Не будешь? — кивком указал на чашку с чаем, к которой тот даже не притронулся.
— Нет, — после секундного замешательства ответил тот, — это бурда какая-то. Извините, но я это пить не собираюсь. Уверяю вас, на службе у меня вы будете обеспечены всем необходимым!
— Я возьму тогда, — пропустив мимо ушей предложение, Свиридов перегнулся через стол, пододвигая к себе блюдце с чашкой. Подвинул к себе аккуратно по чистой скатерти с вышитыми цветами и, не чинясь, сделал несколько глотков. Он был ужасно голоден, как и все остальные разведчики. Но забирать у крестьян Лебедей последнее ни он, ни Терехов не стали. Взяли лишь необходимый минимум, для того чтобы не упасть с голоду и решить проблему снабжения в ближайшие дни.
— Что скажете, командир? — Йозеф, несколько удивленный отсутствием реакции на его проникновенную речь, решил сам поторопить Терехова.
— Сколько было у вас людей здесь, в этой деревне, когда вы взяли ее под свою власть? — Вопрос оказался неожиданным не только для немца, но и для Дилярова со Свиридовым.
— Не понимаю, — нахмурился Йозеф, — как это относится к делу? Видя, что капитан ожидает ответа, немец поспешил. — Я не помню. Никогда не интересовался этим.
Чревато было заставлять безжалостного русского ждать. В этом пленник уже успел убедиться.
— А сколько их сейчас, ты знаешь? — продолжал допытываться капитан.
Йозеф вынужденно пожал плечами:
— Повторяю, мне это никогда не было интересно! Мы говорим о другом сейчас. Я предлагаю вам службу, давайте перейдем к обсуждению ее условий?
Свиридов поймал взгляд Терехова. И прочитал в нем все то же самое, что чувствовал сейчас сам. Деревня была большая. Больше ста дворов, и с крепкими крестьянскими семьями, выходит, людей было много. Ну, или, по крайней мере, достаточно, чтобы работать, сеять поля, обрабатывать их, снимать урожай, продавать его, скот пасти и разводить, дома новые отстраивать, да что там — просто жить. А сейчас в Лебедях доживали свое три семьи. Двенадцать человек.
Пока Йозеф рос, взрослел, набирался ума, пока его учили преподаватели в школе в Баумвайсе, пока он получал образование в университете, пока потешался охотой, вечерами с друзьями и дамами. Пока жизнь свою прожигал, жители Лебедей умирали. От голода в неурожайные годы, когда вынуждены были отдавать все, что вырастили, хозяину. От болезней, потому что врача или даже фельдшера не имели в деревне. Их угоняли казаки или иные воинские формирования, потому что защищать семья Йозефа Книппеля своих рабов не желала.
Можно ли было это простить? Забыть и перешагнуть через то, что было, и хотя бы приблизиться к пониманию образа мыслей молодого немца с четкими, картинно-красивыми чертами лица. С капризными губами и внимательным взглядом мутно-голубых глаз.
— Завтра, если принесут все по списку, мы тебя обменяем. Запомни, эта земля — наша. Ты сюда больше не ступишь. Ни в каком качестве. А если попробуешь, мы тебя просто убьем. Тебя и всех, кто придет с тобой. Ты понял?
Йозеф, помедлив пару секунд, усмехнулся. Кивнул, давая понять, что принял слова капитана к сведению.
— Глупо. Вы сами не знаете, что теряете, отказываясь, — добавил он, оставляя последнее слово за собой.

Обмен произошел почти на том же месте, где завершила свое путешествие несчастная «Прага». Сейчас ничего не напоминало о произошедшей трагедии — ров был аккуратно засыпан, и рассмотреть его следы можно было, лишь специально напрягая внимание. Второй такой же грузовик, чешская рабочая лошадка, остановился в некотором отдалении. Под наблюдением и тщательным контролем разведчиков молчаливые охранники, не так давно провалившиеся по своему прямому профилю, разгружали кузов «Праги». Группа огневой поддержки, разбитая на две части, залегла на заранее заготовленных позициях, потенциально готовая к любым сюрпризам. Ну и, наконец, пленных охраняли бойцы Свиридова с ним самим во главе.
— Я вижу, твой командир не понимает всех выгод. Ты ведь тоже обладаешь здесь немалой властью. Верно? Это видно с первого взгляда на тебя.
Свиридов вполне сносно понимал немца. Нужно было, правда, некоторое время на осознание значения тех слов, которые он не знал, но общий смысл был понятен.
— На вас форма другая. Я же видел. И ведете вы себя иначе, не как эти русские.
Свиридов заинтересованно посмотрел на пленного. Глаза немца сияли уверенностью в себе. Плотно сжатые губы, с упрямыми морщинками в уголках, указывали на то, что слова Йозефа были не отчаянной попыткой разговорить охранника, а частью какого-то тщательно разработанного плана.
— Еще раз повторяю, мне нет дела до того, кто вы такие на самом деле. Велика тайна, — немец позволил себе легкую усмешку, — вы наемники. Что-то у вас не вышло с прежним нанимателем, и вы разошлись. Видишь, я все понимаю. И не собираюсь относиться к вам предвзято.
Голос Йозефа крепчал, становясь все громче и увереннее. Он даже принялся помогать себе жестами, благо Терехов дал час назад, когда они выдвинулись на позицию, команду развязать пленного. Свиридов, предупреждая дальнейшее повышение тона, поднес указательный палец к губам, призывая снизить громкость. Йозеф, запнувшись на слове, понятливо кивнул. Заговорщицки оглянулся на расположившегося совсем рядом Илюхина и, понизив голос, продолжил:
— Ты со своими бойцами можешь пойти ко мне на службу. Не обижу условиями. Видишь, я понимаю вас. Я человек новой формации, не то что старик мой. Упертый ретроград. Я чувствую новые веяния, и мне нужны такие люди, как вы, не отягощенные моральными принципами, но умелые. Сейчас трудно найти наемников, которые в действительности имели бы хороший боевой опыт. В вас это чувствуется.
Да уж. Этого не отнять. Свиридов переглянулся с Илюхиным, тоже в общих чертах понимавшим суть разговора.
— Решайте. Это будет самым правильным решением за всю вашу жизнь, — Йозеф по очереди посмотрел на одного и на другого. Ожидая хоть какой-то реакции.
— Ведите, — Свиридов, увидев знак показавшегося из-за склона Жилова, поднялся на ноги. Отряхнул с бедра прилипшую траву и сор и обратился к пленному, чувствительно ткнув его в грудь указательным пальцем:
— Я хочу тебе сказать. Не приходи больше сюда. И не присылай никого. Смирись — эта земля наша. Ты не убьешь нас всех. В любом случае кто-то останется. И он не станет убивать твою семью или твоих друзей, дорогих тебе людей. Если они, конечно, у тебя есть. Тот, кто останется, придет и убьет тебя. Обязательно, без исключений. Больше не возвращайся сюда, Йозеф. А сейчас пошли, — Свиридов указал рукой за бугор, — они все привезли по списку.

Нельсон

Судя по всему, мнение о немецкой педантичности, аккуратности и предусмотрительности имело отношение и к этому миру. Я это к тому, что Бона вынесли на носилках два молчаливых и кряжистых молодца в форме, отличной по расцветке от офицерской. Ах да, вы, конечно, понимаете, что мое предложение было принято. Кстати говоря, учитывая все произошедшие события, я даже стал сомневаться в здравомыслии населяющих эту действительность людей. Отчего-то мы как кладезь разнообразных знаний и бесценной информации не находили себе здесь применения. Зато в качестве боевиков и рабов были постоянно востребованы.
Может, я утрирую или слишком увлеченно проецирую ситуацию на себя, но вы должны согласиться со мной. Любому здравомыслящему человеку как минимум были бы интересны пришельцы из будущего, хотя бы из чисто утилитарных соображений. И вот оно, чудо! Наконец-то моя безупречная логическая схема сработала.
Впрочем, сразу так за своего меня не признали. Офицеры уселись в легковой, сверкающий черный «Мерседес», а мне с Боном достался грузовик с молчаливыми и сосредоточенными солдатами.
В общем, что я могу сказать? Не ставшую нам длительным убежищем, и тем более домом, деревню мы покинули дежурным порядком. Впереди два мотоцикла с колясками, в роли дозора, что, судя по виденным мною фильмам про немцев, было для них обыкновением. Следующим пошел лакированный «Мерседес», затем мы, замыкал колонну грузовик, который я привел в деревню. Кстати говоря, о нем вообще никакой речи со мной не шло, будто бы само собой разумеющееся, у меня его просто забрали.
Безо всякого сожаления я оглянулся на деревню, небольшую, на несколько домов. Честно говоря, уже начал привыкать к постоянной смене декораций, и меня это нисколько не напрягало. К сожалению, даром предвидения я не обладал, и в будущее заглядывать не умел. И посему не знал я, что мы с Боном, уезжая, заканчивали целую главу летописи наших приключений. Не могу поручиться за моего друга, но лично я считал, что основные испытания мы уже выдержали, кое-что познали в жизни, и дальше нас ждет исключительно поступательное движение вверх, без особых катаклизмов и проблем.
Вы даже не представляете, насколько я ошибался.

* * *

Подобного мне видеть еще не доводилось. Начнем с того, что часа через два с половиной мы выехали на довольно приличный асфальт. Не могу сказать, что дорога потрясала шириной и напоминала те же немецкие автобаны, но асфальт, от которого я лично уже отвык тут, был положен весьма достойно. Настоящее хорошее шоссе, на котором было не грех и увеличить скорость. Естественно, водители так и поступили. Кроме того, мотоциклы прижались ближе к охраняемым машинам, да и вся колонна подтянулась. Подобным образом, не боясь нарваться на засаду, можно было ехать лишь по земле, которая в действительности, а не формально является своей.
Зримым подтверждением моей догадки вскоре явился и блокпост на дороге. Без шуток, настоящий блокпост, из бетонных блоков, стоящий в десяти метрах от дороги. При всем при том часть бетонных блоков была выложена на дороге в шахматном порядке, что вынудило колонну снизить скорость для прохождения этого препятствия.
Следует отметить, что приблизившиеся автомобили и мотоциклы из этого самого здания держали под прицелом двух пулеметов. Перед преградой автомобили вообще остановились, из «Мерседеса» вышел один из офицеров и помахал рукой. В ответ на это из блочного поста вышел вооруженный человек, в сероватой форме, быстро подбежал к дороге, не теряя бдительности и держа оружие на изготовку. Подошел к офицерам, быстро обменялся с ними несколькими словами и козырнул, пропуская колонну.
Отдав должное организованной службе, я еще больше внимания уделил другому. Справа от дороги, на деревянной четырехпалой тумбе красовалось здоровенное объявление, не уступающее размерами современным нам с вами рекламным щитам. Так вот, черным по белому оно гласило: «Владения Штайнера. Приказы вооруженных сил обязательны для исполнения. Огонь открывается без предупреждения».
Да, вот так лаконично и просто. На русской земле, но немецкими буквами. Мы дернулись, набирая ход, зигзагообразно объезжая заграждения, а я все смотрел в сторону объявления, уже скрытого от моих глаз. И думал вот о чем. Знаете, я впервые осознал, что мы действительно проиграли войну. Вот именно здесь и сейчас. Наверное, раньше просто не было времени, мы постоянно были в какой-то круговерти, постоянно бежали куда-то, стремились. Но по какой-то неведомой мне причине этот большущий плакат с четким готическим шрифтом и блокпост будто бы отделили меня от той беспрерывной гонки, что я испытал не так давно.
До определенного момента можно было надеяться на то, что мы в действительности совершенно ничего не знаем, и все слова, что нам говорят, все версии, не более чем досужие вымыслы и провокация. Меня всегда интересовала история Великой Отечественной и история нашей Победы. Прочитав кучу книг, просмотрев сотни фильмов, я сложил свое собственное мнение о том, что происходило в период с сорок первого по сорок пятый, какими причинами было вызвано и каким образом закончилось. В чем-то моя точка зрения совпадала с общепринятой, в чем-то отличалась. Но один непреложный факт, постулат, я точно для себя вывел. Вся логика войны, вся ее история утверждали лично для меня одно — русский народ не мог потерпеть в ней поражение. Он был обязан победить, ибо вопрос победы был равносилен вопросу выживания. Оговорюсь сразу, под русским народом я подразумеваю абсолютно все национальности Советского Союза. Тех, кто проживал и, главное, сражался на фронтах, каким-либо иным способом формировал свой вклад в Победу.
Так вот, лично мне было ясно, что война могла сложиться по-разному, в той или иной степени более удачно либо менее. Хотя, опять же, именно по моему мнению, лучше быть вряд ли могло. Но речь сейчас не о том. Речь о принципе, об аксиоме — русский народ потерпеть поражение не мог. Почему же здесь все пошло иначе?
Понимаете, я вижу асфальтированную дорогу. И помню разрушенные, вопиюще нищие деревни русских. Вижу вот прямо сейчас, с грузовика, что лес по сторонам дороги тщательно прорежен, вычищен, вижу, что подлесок аккуратно подстрижен. И разметку дорожную тоже вижу. Это все чрезвычайно напоминает современную мне Германию, вот только это ни в коей мере не радует меня. Поймите, я слишком много знаю для того, чтобы попасться на удочку о вечно пьяных разгильдяях русских. И если виденные мной крестьяне живут в грязи и смраде, в отвратительной бедности, это не из-за свойств их натуры. Это потому, что они на положении рабов и у них нет возможности изменить свою жизнь.
Я никогда не видел ничего зазорного в том, чтобы гордиться подвигом своего народа. И на полном серьезе считал, что те, кто погиб из моей родни, вечно будут жить во мне и моих детях. Возможно, в любой иной ситуации мне были бы близки учения нацизма. Но я русский. Я знаю, что сделали для победы десятки и сотни народностей и национальностей, которые населяли СССР. Русского определяет не национальность, а готовность сражаться и умирать за свою Родину, не более того, но и не менее.
Лично для меня Великая Отечественная — выбор миллионов людей между рабством и свободой. И я не понимаю, почему вдруг здесь этот выбор оказался в пользу первого.

Некоторое время мы ехали по асфальту, и я развлекался созерцанием стриженных на один манер кустов, отступающей немного далее от них лесополосы. За стволами и ветвями легких прозрачных осин и берез я мог разглядеть и поля, зеленые, засеянные, и разбросанные тут и там хозяйственные строения, домики.
Возможно, отпечаток на мое восприятие накладывало то, что я точно уже знал, на чьей территории нахожусь. И, скорее всего, именно поэтому мне все эти домишки, четко огороженные поля и луга казались расчерченными по линейке прилежным и аккуратным учеником.
Я, естественно, старался смотреть фактам в лицо. Выбор у меня был небогат — либо полагать, что я совершенно сошел с ума, либо принимать все, как есть. И я практически уже смирился со вторым вариантом, и лишь одна мысль не давала покоя. Я в самом деле не мог понять, почему вдруг те места, которые я привык считать своими, березы, трава, земля, все это в одночасье стало «собственностью Штайнера» или какого-нибудь еще Ганса-Фридриха.
В период серьезного увлечения «движем» я вдоволь накатался по стране. Ну и плюс работа тоже частенько заставляла мотаться в командировки. Так вот, скажу вам одну штуку, практически везде, куда мы выезжали, на территории РФ, везде я чувствовал себя дома. На своей земле. Безусловно, зачастую случались и эксцессы, в некоторых местах нам заранее объявляли, прямо с басов или на перроне, мол, «здесь не Россия, здесь другие законы», но все это являлось лишь пустым позерством. Положим, арматуриной можно было с тем же успехом получить и в столице, от белого парня с короткой стрижкой, совсем необязательно для этого было выезжать, к примеру, в Нальчик. Да и вообще, лично мой опыт говорил о том, что в республиках Северного Кавказа люди в массе свой вполне адекватны, и гораздо более неприятны их же этнические общины, обосновавшиеся в Москве.
Но я речь завел сейчас не о феномене фанатизма. Я хочу сказать, что везде, где бы я ни бывал и в каких бы переделках ни зависал, везде я понимал, что это моя страна. Огромная, необъятная, такая, что ее за всю жизнь мне просто не объехать. Со своей разнообразной культурой, своими заморочками, но — моя.
А вот сейчас выстроенные по линеечке осины, стриженые у дороги кусты, на многокилометровом расстоянии… понимаете, это вроде бы и твое, родное, и в то же время совершенно чужое. Словно твоя женщина, переодетая в какую-нибудь чадру и разговаривающая на фарси. Вроде бы и глаза те же, а взгляд уже иной, руки, пальцы те же, а маникюр другой, цвет ногтей другой, фигура такая же, а походка неуловимо изменилась.
Надеюсь, я смог донести до вас свои ощущения, хотя бы отчасти. И теперь вы можете понять, почему меня взяла в прямом смысле оторопь. Я вцепился в борт грузовика и провожал взглядом мелькающие деревья, чувствуя, как кривятся от отвращения губы, как страх, непонятный, глубинный какой-то, поднимается в желудок, застывая в нем залитым холодным клеем.
Город встретил нас еще одним блокпостом. На этот раз даже посерьезнее, два сложенных из блоков здания, и снова та же «шахматка», которую сейчас можно видеть у любого отделения милиции, при въезде. Мы довольной быстро миновали фейс-контроль, пара дозорных мотоциклов проехала, доложилась о нас, стоящих тем временем под прицелами пулеметов. Стоит отдать должное, процедура опознания у них была налажена. Причем до такой степени, что даже одному из офицеров было совершенно не впадлу выйти из кабины и показаться проверяющим. Однако эти моменты меня занимали мало. Гораздо больше я интересовался тем видом, что открывался мне дальше, за блоками. И посмотреть там было на что.
Наверняка, въезжая в любой крупный город, вы сталкивались с так называемыми «пригородами». В какой-нибудь перди это дачные домики, тянущиеся чуть ли не до центра. В городах поцивильнее — «частный сектор». Ну а если разбирать город-герой, то Химки или тот же Реутов выглядят вполне прилично. Так вот, здесь пригород был не то что бы симпатичным, но очень достойным внимания. Здания были разведены достаточно далеко от дороги, ну может, метров на шестьдесят-сто. Непосредственно до самого асфальта не было ни одного кустика, одна лишь трава, зеленым ковром покрывающая ровную как стол землю. И вбитые через ровные промежутки небольшие столбики с табличками, обращенными в сторону дороги, — «Vorsichtig, der Mine».
Тем временем мы аккуратно тронулись, объезжая расставленные блоки, а я, застыв у борта, в буквальном смысле сжимая его деревянный край, подался вперед, всматриваясь в открывающуюся картину.
Уже издали здания и площадки рядом с ними показались геометрически идеально верными. Когда мы подъехали ближе, я, чувствуя вкус медной горечи во рту, мог сам себе ответить на вопрос — почему Здания были не чем иным, как длинными, метров по шестьдесят-сто, бараками. Прямоугольник вытоптанной земли, диссонирующей с заросшими сочной травой просторами, был огорожен двумя рядами колючей проволоки, крепящейся к вертикальным, судя по всему, глубоко и основательно вкопанным столбам.
Никто, кроме меня, не пялился туда так откровенно. Хотя не исключено, и очень даже возможно, что все в кузове смотрели как раз на меня. Думаю, выражение моего лица было вполне под стать тому, что я сейчас видел, и прочитать на нем можно было много чего. Но мне, клянусь, было плевать на это.
Я смотрел на длинные, одноэтажные бараки, на высокие караульные вышки по углам, на контрольную полосу, на размеченные для патрулирования охраны дорожки за пределами рядов колючей проволоки.
А главное, знаете что? То, что это была не бутафория. На караульных вышках я видел фигуры в серой форме, несущие службу. Видел солдат, прогуливающихся по дорожкам, и видел у бараков десятки людей в однообразной, серо-черной, в полоску, одежде с яркими пятнами на спине и груди.
Справившись с потрясением, я отвернулся, как-то, знаете, бессознательно стараясь отгородиться от того, что видел, спиной. Коротко скользнул взглядом по лицам тех, кто сидел напротив и по правую руку от себя. И тут только осознал, что на то время, пока смотрел на концлагерь, я совершенно выпал из реальности. Покуда я был поглощен открывшимся мне ужасом, мои попутчики… разговаривали. Продолжали начатую ранее беседу. Перекидывались замечаниями, увлеченно спорили по поводу организации какой-то службы, обсуждали фильм и еще что-то, во что мне вникнуть моментально было сложно. Несуетливо проговаривали фразы. Вскрикивали, эмоционально перебивали друг друга, а в моей голове каждое слово, значение которого я уже просто не понимал, носилось острой, отточенной иглой, колющей мозг.
Я поймал себя на том, что верхняя губа у меня, словно у зверя, поползла вверх, обнажая передние зубы и клыки. Не в силах справиться с собой и понимая, что я действительно на грани и сорваться могу в любой момент, я просто опустил лицо, пряча его в ладонях. И знаете, в эту секунду, в эту самую секунду я понял, что жить здесь не смогу. Здесь, где правят немцы и где в пятидесяти метрах от аккуратно размеченного асфальтового шоссе находится концентрационный лагерь.

Городок все же был симпатичным. Чистеньким, ухоженным, с теми же асфальтированными дорогами, аккуратными крашеными бордюрами и даже с цветниками, разбитыми тут и там. Вот только после увиденного на въезде я не мог воспринимать эту красоту адекватно. Это все равно, что требовать от приговоренного к казни оценить прелесть гильотины.
В общем, я скользил глазами по плывущим мимо меня зданиям, а сам был погружен в собственные невеселые размышления. Собственно говоря, что я собирался предложить в обмен на свою безопасность и лечение Бона? Отвечаю — в бытность свою в юридической службе одной из, скажем так, организаций моего родного города я, в силу определенных обстоятельств, вплотную занимался КМА. Обычно к делам я подходил ответственно, и потому прочитал кучу литературы, касающейся этой самой аномалии. В конце концов сделка у моих работодателей не выгорела, зато я, посвятив приличное количество времени изучению этого вопроса, мог считать себя неплохим специалистом.
В первую очередь я собирался рассказать немцам о Лебединском месторождении. Собственно, что такое Курская магнитная аномалия? Самый мощный в мире железнорудный бассейн. Можно, безусловно, производить разведку, однако геологические изыскания убивают кучу времени, сил и далеко не всегда будут эффективны. Я же точно знал практически все месторождения и был уверен в своем козыре. По крайней мере, два места были открыты не так давно (для меня в моем реальном времени), и где они находятся, нынешние владельцы знать не могут.
Начать же я решил с Лебединского, поскольку точно помнил его местонахождение — на краю одноименной деревни Лебеди. В моей реальности разрабатывать его начали в середине пятидесятых, не думаю, что здесь немцы так уж серьезно могли опередить советских металлургов. Еще одним плюсом Лебединского являлось то, что глубина залегания пластов была минимальна и руда выходила практически без примесей. Если бы не прокатывал вариант с Лебедями, я мог показать на местности не менее трех месторождений. В том числе те, что были открыты уже к концу двадцатого века, соответственно, здесь еще совершенно неизвестны.
По мере того как мы рулили по городу, я все больше и больше подбирался. Чувствовал, что отхожу от недавнего потрясения, и мысли приходят в порядок. Я даже сумел более-менее распланировать разговор, прикинуть, о чем стоит умолчать, а что скрывать не имеет смысла. В голове уже сформировалась стройная и красивая картинка моей беседы с местными боссами, по результатам которой я не оставался в накладе. Впрочем, одновременно с тем мне подумалось, что, учитывая местные условия и то, как неблагосклонна к нам здесь фортуна, вряд ли все пойдет именно так, как я задумал.

Грузовики остановились во дворе трехэтажного, видимо, недавно отстроенного квадратного здания. На мой взгляд, строение весьма напоминало по своей планировке школу, но, разумеется, таковой не являлось. Я просто не знал иных закрытых квадратных строений с внутренними дворами.
В общем, грузовики остановились. Вместе с ними встал и легковой автомобиль, а вот мотоциклисты заезжать во двор не стали, свалили по своим делам раньше. Откинулся борт, один из солдат, сидевший напротив, махнул мне рукой, сопроводив свое движение приказом:
— Выпрыгивай.
Я послушно поднялся со своего места и спрыгнул на асфальт. Оглянулся по сторонам, отмечая хозяйственные постройки, вплотную пристроенные к самому зданию, и несколько высоких гаражей, стоящих вообще отдельно.
Офицер, тот самый, с которым я вел беседу в деревне, едва выйдя из автомобиля, повернулся ко мне, окликнул:
— Иди за мной.
И развернулся, последовав к крыльцу, не ожидая моих ответных действий.
— Подождите, а мой товарищ? — Я не тронулся с места, позиционируя себя как равноправного партнера, а не подчиненного.
Вместо ответа я получил внушительный тычок в спину, от которого поневоле сделал несколько шагов вперед. Оглянувшись, встретился взглядом с одним из солдат, который абсолютно равнодушно приказал:
— Иди вперед без разговоров.
Таким вот образом — впереди офицер, следом я, а за моей спиной конвой из пары солдат — мы и вошли в здание. В небольшой холл, который мне толком рассмотреть не удалось. Мы практически сразу повернули к лестнице и поднялись на второй этаж. Прошлись по коридору, выдержанному в строгих коричневых тонах, устланному скромным ворсистым ковром темно-бордовой расцветки. Обои на стенах, вставленные в рамки картины, преимущественно с темами природы. Впрочем, полюбоваться вдоволь на репродукции мне не дали — едва я замедлил шаг, как снова конвоировавший меня военный поторопил своей винтовкой. Я поневоле ускорился и через несколько метров зашел в открытую офицером дверь.

* * *

— Показывай, — мужчина, облаченный в хорошо подогнанную форму, чрезвычайно сильно напоминал мне хрестоматийных фашистов из старых советских фильмов. Нет, вы не подумайте, будто я смеюсь — каждому времени свое искусство. Сейчас это смотрится наивно, а раньше, безусловно, было шедевром. Короче говоря, фашист был сочный такой, знаковый, среднего возраста, с пробором на светлых волосах, с квадратной челюстью, четкими чертами лица и пронзительным взглядом голубовато-прозрачных глаз.
Как вы уже догадались, требовал с меня хозяин кабинета ни много ни мало, а рассказать свою главную тайну — где именно находится месторождение железной руды, которое мне известно. Я взглянул на разложенную на столе карту местности, но знаете, так, мельком. Только лишь заметил, что все названия на карте, что вполне естественно, были на немецком языке, красивым готическим шрифтом.
— Что с моим товарищем? Он должен быть устроен в больницу. И прежде, чем я назову координаты, нам следует поговорить о будущем. Моем и моего товарища в вашем городе, — не сделал я и попытки показать на карте место.
Рано или поздно следовало идти на конфронтацию, показывать зубы. Возможно, это норма здесь — вытирать о русских ноги. И я не собирался менять сложившуюся традицию, лишь намеревался доказать, что со мной такой номер не пройдет.
Немец молча поднял на меня глаза. Безо всякого выражения посмотрел мне в лицо и подал знак кому-то, стоящему за мной. Хотя, почему кому-то, известно кому…
Я не успел даже оглянуться, голову повернуть, как пол ушел у меня из-под ног. В свое время я походил по разным спортзалам, так вот, должен вам сказать, один из бойцов, стоящих у меня за спиной, провел хорошую подсечку. Я бы даже сказал — гениальную, если бы это не касалось лично меня. В общем, неожиданно и очень резко я оказался на полу, грохнулся на бок, едва-едва успев подставить руку, и перекатиться на спину, гася инерцию. Помогло мне это мало.
Я едва успел прикрыть затылок и согнуться в позу улитки, сберегая лицо и живот, как удары посыпались словно из рога изобилия. Уже второй или третий угодил по моей многострадальной голове, отчего сознание поплыло, картинка в глазах дернулась, и я почувствовал «вертолет» — верный признак того, что чердак мне снова «пробили». Ничего удивительного, что еще через пару секунд хорошо прилетело по почкам, заставляя раскрыться, и я закономерно пришел к финишу в следующее мгновение, когда кто-то сильно и умело попал мне в челюсть.

Резкий запах нашатыря вернул меня в реальность. Честно говоря, возвращаться не хотелось, но выбора никто не предлагал. Я поглядел по сторонам, аккуратно двигая головой, и увидел все те же лица, что и до потери сознания. Дополнением являлся еще один мужчина, уже престарелого возраста, все в той же военной форме. Именно он водил у меня перед носом ваткой с нашатырем, а второй рукой крепко держал меня за подбородок.
Чисто из чувства противоречия я дернул голову назад, пытаясь избавиться от его захвата, и промычал нечто нечленораздельное, искренне надеясь, что эти звуки будут истолкованы правильно, и от меня отстанут. Произносить слова, скреплять их в предложения сейчас я был просто не в состоянии. Судя по признакам — головокружение, расфокусировка взгляда, я уже второй раз за весьма короткое время получил сотрясение головного мозга. Следовательно, мне нужно было усиленное питание и покой, а никак не нашатырь в нос и… свет в глаза.
Именно. Не удовлетворившись тем, что я очнулся, врач, как я окрестил его про себя, светил мне фонариком в глаза, проверяя реакцию зрачков на свет. Закончив с этим, он поднялся с корточек, отвернулся от меня и кратко доложил о состоянии моего здоровья всем заинтересованным.
Честно говоря, мне было настолько хреново, что я даже не вслушивался в его слова. Перед глазами все плыло, в голове шумело, знаете, как будто вода в уши залилась после купания. Короче, чувствовал я себя не ахти. Будь моя воля, я бы пролежал еще некоторое время в бессознательном состоянии, свинтив хоть таким образом из этого странного мира.
Долго отдыхать на полу мне не дали. Охаживающие меня сапогами умельцы подошли с двух сторон, и резко подняли на ноги, отчего мой мозг, такое ощущение, всколыхнулся в голове. Поддерживаемый, я подошел к столу, на котором по-прежнему лежала расстеленная карта. Хозяин кабинета, будучи чрезвычайно последовательным, не стал представляться, или уговаривать меня, он просто снова произнес:
— Показывай.
Хотел бы я сейчас снова упасть в обморок, и чтобы запасы нашатыря у врача иссякли, хотел бы еще каким-то образом избавиться от навязанного мне общества, да что там, вообще меня бы сильно устроило просто не попадать сюда, в это здание, и в этот мир. Вот только от моего желания уже ничего не зависело. Можно было упереться еще разочек и выхватить снова, однако я не был уверен, что выдержу, когда ко мне начнут применять реальные пытки. Да и что я терял, в конце концов? Информацию, которую рассчитывал продать подороже? Блин, а что может быть дороже моей жизни?!
— Лебеди, деревня. Только мне надо показать на местности, — выдавил я из себя, вполне вероятно не совсем правильно строя фразы. Мне было не до того. Хорошенько подташнивало, и пол плавал подо мной, ходил ходуном с такой силой, что не держи меня сейчас — стопудово свалюсь.
Слава богу, вопросов ко мне больше не было. Офицеры уткнулись в карту, а я с облегчением прикрыл глаза и в полном смысле слова повис на бойцах.
Плавно покачиваться в темноте было гораздо приятнее, нежели созерцать обстановку этого кабинета.
Судя по всему, я обломался со своими выкладками. В который уже раз полез с привычным аршином, совершенно не приспособленным для нынешних реалий. А они просты: никто и никогда не будет торговаться со мной за знания, которые можно просто выбить. Никто, никогда и ничего не даст мне здесь по доброй воле, а вот поиметь с меня будет рад каждый. Пожалуй, теперь я буду считать данное умозаключение аксиомой.
Вот только это ни в коем случае не означало, что я спекся. Каждый удар, нанесенный мне, каждое унижение, которое я вынужден был выдержать, делало меня… нет, не сильнее. Злее. И когда-нибудь эта чаша зла переполнится, ведь она не может быть бездонной и бескрайней. Я не принадлежу этому миру, и место, отведенное мне здесь, меня не устраивает кардинально. Рабом, бессловесной скотиной, орудием труда я быть не желаю. И с установленным здесь положением вещей не смирюсь. Никогда.

— Это покажется абсолютным бредом, но мы из будущего, — в очередной раз присваивал я себе лавры киногероев. Смешно, конечно…
Мои потуги уже начинали отдавать маразмом. Почему-то я вынужден был все свои истории рассказывать людям, которым это было совершенно неинтересно. Смущал и антураж — уже третий раз я повествовал о том, что я представитель будущего, в камере. Узенькой такой комнатушке, где размещались лишь нары, и ведро для справления естественных нужд.
— Будущего? — подстегнул меня к откровениям офицер, удобно расположившись напротив меня на принесенной для него бойцом табуретке. Тот самый немец, что привез меня в город, а затем сопровождал в не слишком удачном посещении администрации.
— Будущего, — кивнул я, чувствуя внутреннюю тоску, и будучи совершенно не расположен к откровениям. Мои рассказы лично мне не приносили ничего, кроме неприятностей, и даже рассчитывать на то, что я кого-то смогу удивить своими историями, я уже перестал.
— Будущего, где Советский Союз победил и жил долго и счастливо. Пока не распался в 91-м году, — не было никакой охоты говорить хоть о чем-то. Болела голова, и к тому, как меня воспримут, как будут трактовать мои показания, я был совершенно равнодушен.
— Это не будущее, — поняв, что больше я ничего не скажу, уверенно ответил офицер. — Такого будущего быть не может. Советы проиграли войну, и этого государства уже нет. Откуда ты? Почему знаешь язык?
Солдат, взятый, судя по всему, в качестве охраны, выступил вперед с явным намерением добиться от меня правдивых ответов. Я взглянул на него с откровенным равнодушием. Не рисуясь — мне действительно было уже плевать.
— Вы мне просто пробьете сейчас чердак, вот и все. Мне, конечно, ровно, но вы многого не узнаете из того, что будет вам полезно.
Нет, ну, конечно, я не был совсем уж отмороженным. И смерти боялся, и побоев, но, знаете, наверное, уже вплотную подошел к той черте, после которой два варианта — да или нет. Или валите меня в самом деле, или оставьте в покое, потому что говорить я все равно не буду.
На несколько секунд в камере воцарилось молчание, разбавляемое разве что звуком надсадного, видимо, простуженного дыхания охранника. Я, прикрыв глаза и сложив руки на груди, откинулся спиной на холодный камень стены, аккуратно приложился к ней затылком. В конце концов, рано или поздно мы все умрем. И дело даже не в том, что бьют, и не в том, что унижают, дело в том, что любые мои попытки хоть что-то сделать, как-то устроиться в этом мире натыкаются на стену непонимания. Я будто бьюсь о кирпич, нанося себе новые и новые травмы, но стена от этого тоньше не становится.
Судя по всему, мы с Боном выбрали неправильную модель поведения. Что-то не срабатывает, если мы никак не можем приспособиться к этой жизни. Мне нужна была передышка. Хотя бы небольшая, которая позволила бы пораскинуть мозгами и придумать что-то новое взамен неэффективного старого способа.
Услышав движение, я лениво открыл глаза, наблюдая, как офицер поднимается с табуретки, а охранник подхватывает ее, забирая. Вы можете не верить, но мне действительно было все равно. Я был готов и к очередному избиению, и к тому, что они вот так тихо свернутся. Просто устал уже просчитывать варианты, какие-то модели поведения, составлять прогнозы, которые в любом случае не сбываются. У меня ничего не получалось предугадать… наверное, Бон был прав в своих полупанических размышлениях. Мы здесь чужие. Чужие, и точка.
— У меня есть просьба. Пожалуйста, дайте мне учебник истории этого мира, — не делая попытки переменить позы, произнес я вслед немцам. Ни один из них не обернулся, офицер вышел первым, за ним охранник с табуретом. Закрылась дверь, и щелкнул засов, запираясь снаружи.

* * *

Я вдоволь наелся и, извиняюсь за откровенность, собирался «до ветру». В этот очень ответственный миг я услышал, что снаружи кто-то зашебуршал замком. Ругнувшись про себя, я быстро отошел от угла, в котором было расположено ведро, выполнявшее роль туалета.
Дверь меж тем открылась, впустив в камеру уже знакомого мне охранника. Следом за ним вошел неизвестный мне офицер, средних лет, моложавый, с искренне брезгливым и высокоинтеллектуальным лицом.
В руках охранника ничего не было. Офицер стоял за рядовым, и его рук мне видно не было. Однако я с большой долей вероятности мог предположить, что и он заявился сюда отнюдь не с целью подкормить меня. Не считая нужным скрывать свое разочарование, скривившись, я сел на кровать. Никакой расположенности к общению у меня сейчас не было. Судя по всему, кто-то этого не понимал.
— Ты умеешь читать, «иван»? — поинтересовался немец. В его голосе прозвучало столь надменное удивление, что я практически сразу завелся. Посмотрел на него, прикрытого телом настороженного охранника, и, совершенно не соизмеряя опасность и риск для себя, ответил:
— Умею. И читать, и писать, у меня вообще высшее образование. И диплом красный. И работа престижная. Была.
Тирада моя не произвела никакого впечатления на немца. Он даже выражения лица не переменил. Только передал охраннику что-то, что тот, в свою очередь, сделав шаг вперед, бросил мне на колени. Через секунду я, опустив глаза, изучал надпись готического шрифта, выдавленную на темно-коричневой обложке.
— К завтрашнему утру прочитаешь четырнадцатую главу, — оповестил меня офицер, — прочитаешь, запомнишь и перескажешь мне основные тезисы главы, ее смысл и выводы.
Глаз на него я не поднимал. Все смотрел на книгу, и на губах кривилась принужденная ухмылка. Пожалуй, немец действительно нашел мне развлечение получше, нежели просто читать учебник истории. С его точки зрения.
Посетители ушли. Хлопнула дверь, лязгнули запоры, а я все так и сидел с книгой на коленях. Не открывая, проводил пальцами по рифленым буквам и ловил себя на странных, противоречивых чувствах.
Знаете, я всегда, всю жизнь привык считать, что есть вещи, которые определенно плохи. Отвратительны в своей сути.
И вот сейчас мне будто вылили на руки помои. Гнилье, из которого я должен выделить опарыши, разложить их по размерам или как-то еще градировать. Сегментировать остальные составляющие, а затем рассказать про них, на полном серьезе. Примерно так я себя чувствовал.
Сделав над собой усилие, я открыл книгу. Качнув головой, вгляделся в портрет на второй странице, пробежал глазами введение и прочитал первые строчки основного текста. Вслух.

«1 апреля 1924 г. я был заключен в крепость Ландсберг — согласно приговору мюнхенского суда. Я получил досуг, позволивший мне после многих лет беспрерывной работы засесть за написание книги, которую многие мои друзья уже давно приглашали меня написать и которая мне самому кажется полезной для нашего движения».

Я ловил себя на ощущении, что мой голос чуждо и неестественно звучит в пустой камере. Столь глухо и резко, что я даже не узнал себя поначалу. Однако продолжал читать, сродни какому-то изощренному мазохизму произнося слова и улавливая их смысл. И чувствовал, как с каждой буквой, с каждой фразой ненависть переполняет меня.

Вы все наверняка сталкивались с выражением «чтобы победить врага, надо поставить себя на его место». Убей бог, не знаю, кому принадлежит эта мысль, однако она довольно часто повторяется в различной интерпретации — не победить, так познать, не поставить себя на его место, так побывать в его шкуре. И так далее.
Ранее мне приходилось держать сей труд в руках. Я даже читать его начинал, но, признаюсь, не добрался и до половины по причине скуки. Ныне я был вынужден изучать произведение «Дедушки» не в пример тщательнее и с большим вниманием.
Знаете, я никогда не относился к апологетам «белой идеи», но и принципы толерантности тоже не разделял. У меня была своя собственная позиция, которая, конечно, сейчас совершенно неважна. Однако от меня что требовали — полностью принять точку зрения национал-социалистов германского разлива. В случае же непринятия даже чисто формально провести анализ я был не в состоянии. Будучи на другом полюсе мнения, я мог критиковать, но никак не анализировать.
Так вот, не углубляясь, я вам могу сказать — у меня не получилось. Это как читать записки маньяка-людоеда о том, как он вас съест. Поражаться его циничной, якобы аргументированной платформой по поводу того, что вы не имеете права жить. Знаете почему? По одной очень простой причине — людоеду хочется кушать. И есть он будет именно вас, потому что из всех других вы самый большой и питательный.
И, что самое главное, этому людоеду не доказать ничего, он уже все решил и распланировал. Решил, что вам будет лучше перевариться в желудке и стать питательными веществами для его организма.
Пожалуй, это было бы смешно, если бы не было столь ужасно. Автор, строя свое произведение в качестве дискуссии, даже приводил аргументы против своей теории и тут же с успехом их разрушал. Причем уровень доводов напоминал мне детский фокус с исчезновением пальца и рассчитан был, судя по всему, на столь же невысокий уровень интеллекта.
Каково это — понимать, что ты и весь твой народ обречены на уничтожение потому, что другая нация хочет забрать вашу землю? Именно это — основная мысль четырнадцатой главы. Представьте, кстати, хоть на минуту сам этот народ, увлеченный идеей «восточных земель». Просто вдумайтесь, пришла бы вам в голову мысль — истребить поголовно десятки миллионов человек и занять их территорию? Нельзя рассматривать данное литературное произведение в отдельности от идей Геббельса, в отдельности от директив Вермахта по поводу войны в России. По крайней мере, именно я не мог отделить одно от другого. И никак не мог осмыслить, уложить в голове вывод, который был мною все же сформулирован. Однако, несмотря на мое внутреннее сопротивление, звучал он очень просто: русские были виновны в том, что они жили. Виновны одним лишь своим существованием на Земле.

* * *

— Готов держать экзамен? — Вопрос был задан с легким недоверием и уже знакомым мне тоном личного превосходства. Немец, явившийся ко мне на следующий день, остался у двери, а конвоир, непременный атрибут наших встреч, встал между нами. Вполне разумная предосторожность, учитывая то, что я и сам не знал, каким образом поведу себя в следующую секунду.
Меня переполняло желание вцепиться в эту ненавистную морду, разодрать на клочки серую униформу, а говоря проще и не столь высокопарно, просто уничтожить это… существо. Откровенно — я просто ненавидел его. За то что «Майн кампф» в этом мире был библией. Альфой и омегой существования.
— Основной мыслью прочитанной мною главы является обоснование территориальных претензий. Доказывается вторичность русских как людей. Выдвигается тезис об историческом главенствующем положении германского элемента в Империи. Высказывается предположение о скором крахе псевдогосударственного образования под владычеством большевизма. Эти доводы, а также насущная необходимость расширения «жизненного пространства» делают нападение на Советы обязательным, по мнению автора. Вкратце — все.
Ну а что я мог еще сказать?
Некоторое время офицер молчал. Задумчиво так молчал, явно переваривая услышанное.
— Неплохо. Признаться, я удивлен. — Тем временем голос утверждал обратное. Все та же манера с ленцой и пренебрежением выражать свои мысли.
— Ты, наверное, считаешь все высказанное неверным? И в корне с этим не согласен?
Я промолчал. Однако губы помимо моей воли скривились в усмешке. Да, я считал все сказанное неверным. Мало того, я знал, что прав. И за этим знанием стояла не дутая самоуверенность, а кровавая победа сорок пятого.
— Понятно, — совершенно верно трактовал мое молчание офицер. — Если все не так и фюрер ошибался, то как случилось, что Вермахт победил? Почему славяне оказались побежденными, а не германцы? Почему вы в стране, которая не так давно была вашей, слуги и рабы?
Хороший вопрос. Думаешь, фриц, я его себе не задавал?
Он ждал ответа. С тщательно скрываемым в уголках презрительных губ триумфом. В его прищуренных глазах таилась неотразимая четкость и аргументированность фактов. И за его спиной монолитно и несокрушимо возвышалось настоящее.
Черт возьми, а может действительно это я несу бред? Давайте допустим это. Может быть, я рожден рабом, и только мое сошедшее с ума эго отказывается это принять? Придумал себе какую-то иную реальность, другую личность и пытаюсь спастись от происходящего.
Ведь это вполне закономерный вариант. Недовольство собственным положением, сдвиг по фазе, альтернативная личность, мир, где я могу быть другим. Спрятаться «в домик».
— Ты грамотен и умеешь хорошо мыслить. Надеюсь, обладаешь теми знаниями, которые декларировал, по поводу руды. Могу сказать, что это удивительно для русского. Ты выделяешься из того стада животных, которое представляют собой твои соплеменники. И эти неоспоримые достоинства могут сослужить тебе хорошую службу, — офицер замолчал, видимо, давая мне время проникнуться.
А я просто смотрел на него и думал, что если он прав, выходит, все мои воспоминания — плод больного воображения. Мама, папа, клуб, друзья. Все, что мне дорого, придумал я сам, в одиночку. Человек-сделавший-себя-сам в полном смысле этого выражения.
— Ты понимаешь меня? — видимо, мое молчание насторожило немца.
— Понимаю, — расплылся я неожиданно в улыбке. Даже для себя неожиданно.
Офицер вопросительно посмотрел на меня. Конвоир, напрягшись, подобрался, ожидая от меня провокаций. Я успокаивающе поднял руки, демонстрируя обоим открытые ладони — традиционный и всем понятный жест дружелюбия. И тут же пояснил свое поведение:
— Я грамотен, потому что родился в другой стране. Той, о которой вы понятия не имеете. И умен, потому что получил весьма неплохое образование. К которому вы даже близко не подошли в любом из своих университетов.
Короткая пауза, потраченная мной на возвращение презрительного взгляда немцу. На саркастическую улыбку.
— И мне плевать на этот мир. На тех, кто не сумел или не захотел защитить свою свободу. Мне жаль лишь одного. Что вы не испытали того же, чего удостоились в моем мире — семи миллионов убитых военных и несчитанных гражданских жертв. Оккупации и раздела страны. Видит бог, вы это заслужили!
Воцарилась, как принято говорить, немая сцена. Наморщив лоб, конвоир приподнялся со своего места. Я слегка подвинулся назад, повернулся боком. В узкой тесноте камеры у меня был шанс не выглядеть боксерским мешком.
— Если бы вы все, русские, были такие, возможно, это несло бы опасность. — Голос офицера поражал спокойствием.
Он стоял за спиной конвоира, и ни грамма опасения в его взгляде, в выражении лица не было. Ладонь лежала на кобуре.
— Но ты один такой. И ты просто смешон.
С этими словами немец повернулся, открыл дверь камеры и вышел. Сопровождающий последовал за ним, так за все время беседы не произнеся ни слова.

Бон

Госпиталь был сносный. Он мало чем отличался от тех больничек, что повидал я в своей жизни. Крашенные в два цвета стены — коричневый и зеленый, несколько коек в палате, широкие окна, прекрасно пропускающие цвет. Чистое белье, ваза с регулярно меняющимися цветами, утренний и вечерний обход.
Доктор, обследовав меня по прибытии, сказал то, что я знал и без него. Ничего опасного, переломы. Фиксирующая повязка, покой, хорошее питание и антибиотики — вот и все лечение.
Так что неудивительно, что больше моего собственного состояния меня заботила судьба Нельсона. Что ни говори, а с его дурным характером, не в меру своевольным и взрывным, он может натворить немало бед. Сдерживаться, насколько я понимаю, Нельсон не привык. Там, где стоило бы промолчать, он обязательно что-то ляпнет.
Пока нас держали вместе, я мог контролировать его. Он ко мне прислушивался и делал так, как говорил ему я. Теперь же я был уверен — обязательно напортачит. И это в самом деле было фигово. За проведенное вместе время я начал доверять Нельсону. Он стал частью моего личного мира, может быть даже, частью меня. И терять его мне не хотелось.
— Выздоровел? — Мужчина, некоторое время простояв у входа, наконец решился и подошел ко мне, уселся на приставленную к кровати табуретку.
— Не совсем, — довольно отстраненно ответил я, обратив внимание на униформу, в которую был облачен мой посетитель. Расцветка «олива». То же самое, что было на нас с Нельсоном, когда мы совершали побег из грузовика. Пара нашивок и погоны, которые мы не носили.
— Имеешь представление о воинской службе? — судя по всему, первый вопрос был дежурный. И ответ на него ничего не решал в свете дальнейшего разговора.
— Имею, — не счел я нужным скрывать. Если пробивали нас, то наверняка уже узнали все, что им было необходимо.
— Тогда условия следующие: контракт на три года, место дислокации — казарма в расположении. В основном ничего сложного — надзор за рабочими, иногда мероприятия по охране территории. Если хорошо себя покажешь, то перевод во вспомогательный отряд из внутренних. Отработаешь контракт, получаешь права, ну, тут ты должен знать. — Человек замолчал.
— Не знаю. Я… издалека. И ничего не знаю о правах.
Человек понимающе кивнул. Видимо, ничего удивительного в моей неосведомленности не было.
— После трех лет имеешь право завести семью. Затем подать прошение о ребенке. Естественно, если никаких серьезных нареканий по службе не будет и доработаешь свой контракт до конца.
Некоторое время я смотрел в лицо своего собеседника, не вполне понимая, шутка ли то, что он мне говорит, или его слова серьезны. Конец моим колебаниям положил он сам:
— Что? Ах да… ты же издалека. У вас там ничего не слышали о контроле рождаемости. Обязательная процедура. Только доказавший свою верность господам имеет право на брак и на размножение. Вполне естественно. Перед браком обследование, тесты, которые позволяют подобрать тебе наиболее подходящую женщину. Отдельное жилье. Цивилизованный подход, не то что дикие обычаи, по которым живете вы!
Честно говоря, я был поражен. Хотя, с другой стороны, было бы трудно придумать более логичный апофеоз бреда. Впрочем, рассудим с другой стороны. Если люди живут по таким правилам, выходит, их это устраивает. И никто не думает о том, что может быть как-то иначе.
Человек продолжал смотреть на меня. Он был в форме, и со знаками различия лейтенанта.
Я возвращал ему его взгляд. Такой же непонимающий, но с легкой нотой презрения. И думал вот о чем: выходит, когда-то, однажды, все пошло не так. Не так, как у нас, вообще не так, как должно быть. Хозяин? У меня что, должен быть владелец, как у вещи? Который будет решать, стоит ли мне размножаться или я недостоин этого. Интересно, а каков тогда критерий жизни? Ее цель?
— Слушай, а для чего ты живешь? — не смог я удержаться от вопроса.
Лейтенант свел брови на переносице, изобразив недоумение. Непонятливо прищурился.
— Вот тебе говорят, что делать, и ты делаешь. В чем смысл? Служить немцам, что ли?
Видимо, эта формулировка оказалась ему более понятна.
— Нужно добиться этой чести. Никто не допустит тебя служить сразу. Ты должен пройти проверку. Таков порядок. Понимаешь, порядок — основа всего. Существования любого мира. Это вы там у себя живете в грязи и анархии. Порядок. И чтобы быть в системе жизни, стать одним из механизмов, обеспечивающих благоденствие… ты должен пролить свою кровь и свой пот!
Я поймал себя на ощущении дежавю. Такое уже было. И было много раз. Когда, например, с ментом разговариваешь, и он как машина твердит одно и то же. Как заезженная пластинка. Все понимают, что это неправда, глупость, но от маниакального повторения эта глупость стала императивом. И какие бы ты аргументы ни приводил, о чем бы ни упоминал, ты просто не будешь услышан. Абсурд и ересь, повторенные сотни раз, становятся аксиомой. И аксиома эта, в свою очередь, становится чем-то вроде тотема, объектом безусловного соблюдения догм и бездумного поклонения.
Мне ненавистна была та система. Каждый раз, стоя в «стенке» и отстаивая честь своего клуба, свое право крови и цвета кожи, я протестовал. Я делал тот маленький шажочек, что возвышал меня над болотом согласных. И какого хрена… кто решил, что я должен измениться здесь?!
— Ты когда-нибудь сражался за свою свободу и честь? Не своих хозяев, а именно свою?
Лейтенант скривился в полнейшем недоумении. Да, мы говорили о разном. Вот только я понимал эту разницу, а он нет.
— Так что со службой? — Лейтенант попытался вернуть нашу беседу в деловое русло.
— Знаешь, — задумчиво, и вновь не по теме отозвался я, — в моем мире Вермахт сражался до последнего. Даже после девятого немцы рубились будь здоров. Да и потом, тоже… собирались. Красная Армия держалась изо всех сил, когда это требовалось. Никто из них не сдавался, понимаешь?
— Вздор, — отмахнулся от моих рассуждений лейтенант, — коммунисты были побеждены за три месяца! Не пори ерунды!
Побеждены. Тут мне крыть нечем. Так уж сложилось, что я действительно — в составе побежденных. По умолчанию. Но победить — мало.
Когда побежденные готовы к сопротивлению, когда они намерены сражаться до последней капли крови, чем является твоя победа? Простой формальностью, не более того. Вам мало победить.
Вы должны уничтожить сопротивляющихся. Физически истребить их.
— Я не буду служить вам, — слегка качнул я отрицательно головой.
У меня было что сказать от лица побежденных.

Нельсон

— На пол, руки за голову, — привычно прозвучало.
Я исполнил приказание охранника, поднялся с постели, опустился на колени, скрестив ноги и положив руки за голову. Данный ритуал становился для меня обязательным перед каждым приемом пищи. Критически оценив мою позу, охранник открыл дверь и шагнул в камеру. Опустил на кровать поднос с едой. Рядом положил сверток с одеждой.
Не знаю, чем я заслужил подобные меры предосторожности. Вроде бы вел себя достаточно мирно. Однако с определенного момента, а именно со дня объяснения с офицером по поводу «Майн кампф», ритуал моего вставания на колени повторялся перед тем, как охранник заходил в мою камеру.
— Пятнадцать минут на еду и переодевание, — озвучил напарник наемника, оставшийся в коридоре и контролировавший меня посредством нацеленного МР-38.
Я, как уже повелось у нас, оставил сообщение без ответа. Дождался, пока меня покинут, заперев за собой дверь, и вернулся на нары. Переставил поднос с образцовым завтраком средненькой столовой моего родного города себе на колени и принялся за еду.
С памятного разговора по поводу гениального творения немецкой мысли меня никто не посещал. Только исправно носили завтрак, обед и ужин, но никаких книг не предоставляли и в общении отказывали. То, что вы слышали сейчас, по поводу «на колени» и тому подобное, и было единственной формой разговора со мной. Из нового за последние три дня было только упоминание об одежде.
Пережевывая макароны, политые соусом, я скосил глаза на сверток. И решил, что даже разворачивать его не буду. Форма оливкового цвета. Что там еще может быть? Да еще и с какими-нибудь нашивками.
Кстати говоря, свой шеврон, или как он там называется, я спорол уже давно. Без нелепой казачьей нашивки форма смотрелось гораздо лучше.
Знаете, всегда, когда смотрел современные фильмы о войне, удивлялся, почему это у немцев так ладно форма сидит, а русские в каких-то мешковатых обносках щеголяют. А вот старые фильмы или вообще какая-то хроника иной образ рисовали. И подтянуто все, и удобно, так что одетыми с чужого плеча заморышами красноармейцы не выглядели. То, что было сейчас надето на мне, являло собой форму образца тридцать пятого года. Упаси бог, никаких резинок вшитых, все на хлястиках и тесемочках, убогий кожаный ремень с однозубой пряжкой — никакой штамповки. И тем не менее менять эту одежду на что-то другое я не собирался.
Наверное, прежде всего потому, что за подобным обмундированием стояло многое в моей жизни. В тех фильмах, в которые я привык верить, в тех книгах, которые я считал правдой, советские солдаты, обряженные как раз в то, во что был одет я, победили в самой суровой войне за всю историю человечества. В войне, в которой наградой победителям стала жизнь их народа, возможность существования их государства и будущее их детей. Я не хотел расставаться с этим, пусть даже малым и ничтожным напоминанием, откуда я и что из себя представляю.
— Ты почему не одет? — Охрана подоспела вовремя. Я расправился с макаронами и как раз прикончил бутерброд, запив его чаем. Вставать на колени мне никто не велел, а по собственной воле я делать этого не собирался. Только отодвинул от себя поднос с тарелкой, ставя его прямо на лежащую форму.
— Переодевайся, — по-прежнему не заходя в камеру, а лишь приоткрыв дверь, и угрожая мне из нее пистолетом-пулеметом, скомандовал надзиратель. Второго в узкую щель я разглядеть не мог, но не сомневался, что и он был где-то рядом.
— Не буду. Без обсуждения не буду переодеваться. Пойду в своем, — твердо ответил я, про себя решив, что при любых раскладах не уступлю.
— Переодевайся, — повторил охранник. Уже без былой уверенности в голосе.
Я демонстративно скрестил руки на груди, усаживаясь поудобнее. Прислонился спиной к стене. Упрямство явно родилось раньше меня. Я и сам это понимал и равнодушно воспринимал наблюдения людей, знавших меня хорошо. Однако отступать не собирался. Тем более что подобное поведение — не один лишь мой каприз, а еще и стойкое, подкрепленное логическими выводами, убеждение.
Если честно, я уже слишком много сдал. Все, чего требовалось от меня этим скотам, они получали. И месторождение, и инфу по моему миру. Для того чтобы я заговорил, им достаточно было лишь избить меня хорошенько. Нужно было что-то делать с этим. Я нуждался в какой-то, хоть маленькой уступке уже с их стороны, в противном случае мне можно было бы уже просто поднимать лапки вверх и больше не рыпаться. Я уже столько раз раздвигал рамки своего подчинения, что мне казалось — больше некуда. Нужна была определенная точка, на которой я мог остановиться.
— Переодевайся, — в третий раз воззвал ко мне конвоир, так и не делая попыток войти в камеру.

— Ты просто одна большая проблема. Вечно недоволен. Чем тебе хороши эти тряпки? — Лейтенант, вызванный конвоирами, не добившимися от меня согласия на переодевание, предусмотрительно разговаривал со мной из коридора.
— Послушай, у нас мало времени. Будешь упрямиться, я разговаривать с тобой буду иным способом. Переодевайся! — добавил он, совершенно верно расценив мое молчание и презрительный взгляд, которым я его одарил.
Молчание затянулось. Сопели конвоиры, загораживая собой немца, тот, холодно прищурившись, рассматривал меня. Как в дурном боевике, где сценарист, а вместе с ним и режиссер не сильно утруждали себя. Не говоря уже об актерах.
Лейтенант раздраженно покачал головой. Капризно дернул губами и отдал приказание, к которому я, по большому счету был готов:
— Займитесь им.
Секунда, и один из надзирателей, сжимая в правой руке небольшую деревянную палку, шагнул в камеру. Я поднялся ему навстречу. Примерившись, мой противник старательно ткнул своим оружием вперед, подшагивая ко мне. Техника, судя по всему, отработанная и отшлифованная. В узком пространстве камеры размахиваться особо негде.
Только короткие тычковые удары — в живот, горло, солнечное сплетение. Сейчас мне пытались продемонстрировать как раз последний вариант.
На что я надеялся, затевая все это? Да, вроде бы, я уже все рассказал… Наверное, иногда нужно отстаивать свою точку зрения, даже когда надежды на благоприятный исход просто нет. Иначе рискуешь потерять себя.
Левая ладонь приняла на отбив палку, убирая ее в сторону от моей груди, и левой же ногой я быстро и резко пробил в колено охраннику. Мой удар соединился с его движением, и я четко различил хруст. Ломать там нечего, а вот сухожилия рванулись — сто процентов.
Качнувшись вперед, он завалился на опорной, вдруг переставшей держать, ноге, и мне оставалось лишь, чуть подтолкнув, подправить его падение. Взмахнув руками, охранник рухнул затылком на деревянный край нар. Крик, вырвавшийся изо рта, тут же прервался глухим, костяным ударом.
Честно говоря, я и сам не ожидал такого. Эффектно получилось и очень быстро. Я бы даже сказал, красиво. Я поднял взгляд с поверженного и увидел, что второй надзиратель не спешит. Видимо, произошедшее на его глазах не способствовало поднятию воинского духа. Мало того, охранник хмурился и явно трусил заходить в камеру.
Ну да. В небольшом помещении у меня были все шансы противостоять сопернику среднего уровня подготовки. Нет, понятное дело, они могли массой задавить, расстрелять, травануть газом — да что угодно. Но вот это тело под ногами с пробитой башней, оно мне знаете, о чем напомнило? О том, как приятно побеждать. И больше ни о чем другом я в этот момент не думал.
Немец мягко отодвинул охранника и сам вошел в камеру. Сбило ли это меня с толку? Нет. Единственное — я не стал повторять тот же трюк со встречей ноги. Вряд ли он прошел бы второй раз, а любое действие ногой ведет к потере равновесия. Если соперник умелый, он этим воспользуется. Поэтому я просто поднял руки и бросил левый кулак навстречу противнику. Естественно, с мыслью тут же добавить правой.
Собственно, это и было моим последним воспоминанием. Потому что через мгновение, уж простите за примитивизм, будто огненный шар разорвался у меня в голове, и я потерял сознание.

Другие

Первыми шли два «Цундаппа». Мотоциклисты выполняли роль дозора, с чем трудно было не согласиться.
На взгляд Терехова, эта колонна в полной мере могла являться серьезным соперником. Вывод сей базировался на ее составе и грамотности построения. Дозор из мотоциклистов, тентованный «Опель», судя по виду, «Блиц» или нечто на его основе. Открытый грузовик той же марки и модели, два легковых открытых «Хорьха». Замыкал же построение колесный разведывательный бронеавтомобиль.
Соотношение сил было далеко не в пользу разведчиков. Терехов это, разумеется, понимал.
Логичнее было бы сняться с места и отступить. Тем более что дозорные нехитрую ловушку с траншеей разглядели и обозначили. Немцам пришлось в одном месте закапывать ров, и потерянное ими время недвусмысленно свидетельствовало о серьезности их намерений.
Впрочем, с другой стороны, потраченные ими пятнадцать минут позволили наблюдателям доложить о колонне по телефону. Теперь поднятые по тревоге бойцы Терехова и Свиридова занимали свои места, согласно приказанию, и готовились к отражению атаки.
Отражению… Капитан вновь всмотрелся в один из легковых автомобилей. Признаться, он колебался.
Можно было бы отойти из деревни, благо припасов и оружия на первое время им хватало. Продажа немца оказалась довольно выгодным предприятием. И это, пожалуй, было самым верным вариантом — уйти в леса. Возможно, найти место поспокойнее.
Терехов не любил отступление. Не отрицал его как один из тактических маневров, но не любил по своей сути. Отступление всегда, без исключения, каралось потерей стратегической инициативы. Отрываясь от противника, выводя своих из-под удара, ты становишься глух и слеп. Теряешь соприкосновение с врагом, позволяешь ему подтянуть резервы, развернуться, перегруппироваться, разработать новый план наступления. Ты же в это время только бежишь.
Между тем Симаков расчистил сад. И клуб общими усилиями привели в божеский вид, комнаты разобрали. Насте одну выделили и обставили. Красиво обставили, повесили картины. Вымыли изнутри все, отдраили так, что блестит. Поправили крыльцо, заменили перила лестницы на второй этаж, колодец засыпанный разрыли и очистили. Решили заняться огородами, с дальним прицелом стрясли с немчуры семена на посев.
Теперь что же, бросать?
Бросали уже… Терехов зло сжал губы, стараясь не дать затмить свой разум грустным воспоминаниям сорок первого. Возможно, когда-то это забудется, но не сегодня. Определенно — не сегодня.

Нельсон

Руки затекли. Однако обращаться с просьбой об их освобождении я не стал. С учетом того, что меня перевозили как какого-то барана, на полу грузовика, не думаю, что освобождение меня от пут входило в планы солдат.
Честно говоря, я толком и осмотреться не мог. Меня кинули в кузов еще в бессознательном состоянии и, когда я пришел в себя, все что я мог, так это констатировать свое плачевное положение. Будучи связанным по рукам и ногам, я бился всеми частями тела о дно кузова при каждом рывке машины.
Помимо пут о моем статусе пленника напоминали частые пинки и даже несколько ударов прикладом. Били за все — и когда я пытался повернуться с живота на спину, и когда пробовал заговорить. Вообще, меня били в этой действительности с завидным постоянством. Судя по всему, рецепт укрощения моей свободолюбивой и противоречивой натуры оказался местными разгадан.
Рад бы я, конечно, сказать вам, что вот сейчас, лежа на полу, уткнувшись в него носом, решил больше ничего и никому не говорить. Мол, закусил удила, и теперь от меня ничего не добиться. Хоть там бейте меня, хоть пытайте, не скажу про Лебеди ни слова.
Скажу. Исполним снова этот ритуал — в челюсть, или в кеды меня возьмут, и все выложу. Все, что помню, не помню, и даже лишка напридумываю, лишь бы отстали.
В чем-то они даже правы. Зачем декларировать какие-то свободы, пряники обещать, обманывать, когда можно абсолютно всего добиться, лишь пробив печень.
Приятно чувствовать себя животным? Да не особо. Причем страдания плоти так сказать, несравнимы с душевными терзаниями. Еще вчера ты молодой человек с активной жизненной позицией, пристрастиями к определенному клубу, с работой, девушкой и родителями. С машиной. С еще какими-то материальными благами. Относительно защищенный от произвола властей, мало-мальски обученный защищать себя от посягательств на собственную жизнь и здоровье. Ты член общества, каким бы оно ни было.
А сегодня ты никто. Просто тот, кто должен показать место, где близко к поверхности выходят залежи железа. Одно, другое, третье. Показать, а потом лезть в этот забой или шахту, не в курсе, как точно называется, и ковырять это самое железо, пока не сдохнешь.
Смириться? Может быть, действительно уже пора.
Грузовик, плавно притормаживая, остановился. Мысленно я поблагодарил водителя. Вдарь он по тормозам, в неудобном своем положении я бы наверняка прокатился лицом по полу. И красоты бы мне это не добавило.
Кто-то взялся за воротник моей рубашки и потянул меня вверх, поднимая. Стараясь избежать дополнительных пинков, а то и порчи моей единственной одежды, я послушно встал на ноги. Прищурился на солнце, пытаясь осмотреться, и тут же получил внушительный толчок в спину.
— Спрыгивай, ублюдок! — придали мне ускорение, направляя к откинутому заднему борту.
Честно говоря, ноги не особо слушались, и ничего удивительного, что, сделав пару ватных шагов, я свалился на четвереньки. Падая, чувствительно задел по коленям сидящих на лавках вдоль бортов бойцов. Не могу сказать, что умышленно, однако раскаиваться в этом я точно не собирался. Впрочем, и расплата меня настигла тут же — жестокая, неотвратимая, и в какой-то мере даже обидная. Кто-то из пострадавших чувствительно пнул меня прямо в зад. Из кузова я вылетел в полном смысле этого слова — как пробка из бутылки. Головой вперед. Все, что оставалось мне, так это вытянуть связанные руки навстречу земле и попытаться уйти в перекат, гася инерцию.
И мне это почти удалось. Я чувствительно брякнулся на спину, выбивая из легких весь скопленный воздух, однако сильных ушибов или, не дай бог, переломов, сумел избежать.
Стараясь отдышаться, я так и остался лежать на траве. Нагло пропуская мимо ушей крики, адресованные мне со стороны грузовика, смех и оскорбления. Мало того, я полностью изолировался от окружающей действительности, закрыв глаза. Честно говоря, мне вполне хватало того, что грело солнце, и мне удавалось ловить его лучи лицом. Ну а от того, что я сильно не расшибся об землю, я был просто счастлив.
В реальный мир меня вернуло… что? Правильно, несчитанный уже удар ногой под ребра, ругнувшись, я нехотя открыл глаза и увидел стоящего надо мной господина лейтенанта. Как обычно, немец был молодцеват и подтянут, выглядел франтом. Форма на нем сидела, надо отдать должное, отлично. Вместе с тем чело омрачала нешуточная тревога, и на лице отражалась лихорадочная работа мысли. Нагнувшись ко мне, лейтенант быстро вынул из ножен кинжал и в одно движение избавил меня от пут на руках. Кивнул куда-то в сторону:
— Что это?
Перевернувшись на бок, я с трудом встал на колени, а затем, хоть меня и пошатывало на онемевших конечностях, поднялся. Посмотрел в указанную сторону и после нескольких секунд сосредоточенного изучения окрестностей остановил свой взгляд на двух довольно больших табличках, расположенных по обеим сторонам дороги. От нас до этих самых щитов было метров пятьдесят, поэтому прочитать то, что было на них написано, для меня не составило никакого труда. Впрочем, я не отказал себе в удовольствии сделать это вслух:
— Осторожно, мины. При пересечении линии указателей открывается огонь на поражение. Переговоры не ведем, — последнюю фразу мне пришлось слегка подкорректировать. В оригинале она звучала «в разговоры не вступаем», но как выразить ее по-немецки, я не знал. Написано было, соответственно, по-русски.
Родная речь, да еще и столь резкий «от ворот поворот», неожиданно заставили меня улыбнуться. Судя по всему, лейтенант был сбит с толку, раз перед указателями остановилась вся колонна. Немаленькая такая колонна, вынужден заметить. Судя по всему, никто ничего подобного здесь встретить не ожидал. И растерянность обычно уверенного в себе хозяина моей жизни и смерти была мне, не скрою, приятна.
— Это проделки твоих друзей? Ты на это рассчитывал, указывая данный населенный пункт как месторождение?
И улыбка сползла с моих губ.
Конечно, я на это не рассчитывал, и друзей у меня тут никаких не было. Вот только лейтенант смотрел на меня абсолютно серьезно, видимо, подозревая во всех смертных грехах. Быть виноватым еще и в этом мне не хотелось. Прежде всего потому, что я знал, какое наказание последует.
— Я не знаю, что это. Я говорил вам, что из другого времени и никого тут не знаю!
Немец некоторое время сверлил меня глазами. Будто проверяя мою искренность и заглядывая прямо в душу. Хотя, знаете… я бы не против, чтобы он увидел там все, что ему хочется. Думаю, парад Победы, и знамена Вермахта, брошенные к ногам победителей, ему вряд ли понравятся.
Отвернувшись, лейтенант отдал пару коротких команд. Тут же из грузовика спрыгнули двое солдат в форме цвета «олива», русские наемники, и, передернув затворы винтовок, направились к запрещающим щитам. Прогулочным таким шагом, чуть ли не в развалочку. Не знаю почему, но мне казалось, что этого делать не стоит. Хотя, с другой стороны, не отрицаю, возможно, мне просто хотелось верить, что за грозными надписями стоит столь же решительная и не боящаяся ответственности сила. А не пустые и ничем не подкрепленные слова.
Наблюдая за такой безалаберной разведкой, я потирал руки. Морщился от возвращающейся чувствительности, напоминающей о себе покалываниями тысячами иголок. Через минуту подобная пытка станет нестерпимой. Однако я терпеть буду. И буду энергичнее массировать запястья и ладони, разминать ноги. Потому что уверен — в ближайшие минуты мне вновь предстоит делать что-то вопреки чужой воле и совершать очередную глупость без оглядки на последствия.
Тем временем разведчики добрались до установленных щитов. Сделали по шагу за их столбы, еще по одному, оглядываясь по сторонам и уделяя внимание земле под ногами. Затем один из бойцов повернулся лицом, развел руками, демонстрируя полную свою невредимость. Секундой позже раздались выстрелы.
Слились в один звук, будто кто-то переломил звонкую, сухую палку. Один из разведчиков дернулся и свалился бесформенным кулем. Второй, выронив винтовку, прижал руки к животу, аккуратно опустился на землю, укладываясь на бок, и лишь затем тонко, на одной ноте, завыл.
— Не стрелять! — перекрывая его стоны, раздался крик лейтенанта.
Вскинувшие было винтовки к плечам солдаты резко их опустили. Опасливо озираясь по сторонам, часть из них присела на одно колено, по-прежнему держа оружие наготове. Странно. Я бы, даже не имея боевого опыта, на их месте постарался скорее найти укрытие. Однако из воинства металлургического комбината этим никто не озаботился. Они толком не рассредоточились, а большая половина даже не вылезла из кузовов.
— Твои? — обратился ко мне лейтенант. В обманчиво спокойном тоне сложно было не различить тщательно сдерживаемый гнев. Короткий взгляд в его глаза лишь удостоверил меня в мысли, что сейчас мне будет реально плохо. Каким бы ни был ответ на его вопрос.
Поэтому я просто качнул головой в жесте отрицания.
— Я разрежу тебя прямо здесь. У них на глазах. Вы что придумали… скоты? — некрасиво, по-животному скривил губы немец. Метафора, конечно, не ахти, но, я в самом деле мог бы поручиться, что в его облике сейчас оставалось мало человеческого. Натуральная, воплощенная злость.
— Вы что возомнили о себе? Думаете, это вам сойдет с рук? Да плевать на этих червяков, они мало чем лучше вас! Но они — моя собственность! Понятно тебе, скудоумный? И подняв на них руку, твои узколобые друзья совершили большую ошибку… Я сейчас покажу, что их ждет.
Заслушавшись, я упустил главное. Признаться, лейтенант своими словами несколько заворожил меня, и когда сзади набросились двое, я сплоховал. Надо было контролировать спину. А так… Просто сбили с ног, навалились сверху, заворачивая руки, и я, мало веря в успех собственного предприятия, заорал, выворачивая голову:
— Слышишь ты, надчеловек! Давай один на один, безо всяких фокусов. Ты же высшей расы, сойдешься, как бог, с червяком? Твоя возьмет — обещаю, все расскажу, ничего не скрою, — если честно, что я собирался рассказать, в тот миг и для меня самого было загадкой. По большому счету я был готов пообещать что угодно, лишь бы меня не кромсали сейчас. — Или ты боишься? Боишься не справиться один?
Я нес ерунду. Сам понимал, что повестись на мои школьные провокации способен лишь круглый дурак. Но в голову больше ничего не приходило, а умирать, честно говоря, совершенно не хотелось. В том, что меня собирались сейчас показательно убивать на свежем воздухе, я был уверен, как и в том, что дважды два — четыре.
Тем сильнее было мое удивление, когда меня отпустили. Поднявшись на ноги и машинально стряхивая с груди налипшие травинки, я изумленно смотрел на стоящего напротив немца. Тот, глядя мне в глаза, расстегнул мундир и, не глядя, кинул его себе за спину. Снял с пояса кобуру и отправил ее следом. Сосредоточенно завернул рукава гимнастерки чуть ли не до локтей. И это все, не спуская с меня взгляда.
Закончив, лейтенант повернулся левым боком, поднимая руки в классическую боксерскую стойку. Этому я не удивился. Откровением был его прямой удар левой, которым он и срубил меня не так давно.
Это признак четкости и мастерства определенного уровня, до которого я, возможно, не дотягивал.
Красиво он стоял, надо признать. На зеленом заливном лугу, на фоне ярко-голубого, с прожилками белых облаков, неба. В пошитой по фигуре рубашке, форменных, подогнанных штанах, удерживаемых подтяжками. Достойно очень выглядел.
Я занял ту же левостороннюю стойку. Поднял руки, оставляя открытыми ладони, левую выставив далеко вперед, в надежде сбить хотя бы пару ударов. Представляя себя со стороны, я понимал, что во внешнем виде немцу очень даже проигрываю. Давно не бритый, нечесаный, немытый, в рваной, чудом сохранившейся советской форме.
Возможно, лейтенант был в боксе искусней меня. Глупо спорить с тем, что его подготовка гораздо лучше моей, подточенной длительными побоями и перманентным голоданием. Однако было одно обстоятельство, которое сводило на нет все преимущества немца. Я не собирался с ним драться честно.
По большому счету я не собирался с ним драться вообще. Я перешел какую-то грань в своем характере, и во мне что-то бесповоротно изменилось. Я собирался его просто убить.
Не по необходимости и не потому, что так сложились обстоятельства. Наверное, можно было как-то выкрутиться и из этой ситуации. Убедить, там, на колени упасть. Вымолить опять же. И поверьте, я бы не погнушался это сделать! Если бы унижение принесло пользу, помогло мне и Бону — куда уж без него! Но сейчас во мне кипело то, что не позволяло искать иных путей. Я отчетливо понимал, что победа автоматически повлечет за собой мою смерть. Однако я слишком сильно ненавидел того, кто стоял напротив, чтобы оглядываться на собственную судьбу.
Два коротких проверочных удара левой. Которые я легко сбил ладонью. Смещение, подшаг, игра корпусом. Он уходил под мою левую, что было вполне логично. Один короткий боковой или даже через руку… Главное — точное попадание в челюсть. Я ловил его взгляд, успевая смещаться. Видел движения ног, которые звонили мне — под левую, под левую!
Я защищался плохо. Вернее, почти не защищался вовсе. Уходил, отшагивал назад, сбивая короткие удары левой, призванные проверять дистанцию перед финишным ударом правой. Это значило, что я побежал, потерял темп. И очередную его левую я принял прямо в ладонь, перед подбородком. Тогда он и решился.
Маленький подшаг, левая нога втыкается в землю, опорная, и мощный, концентрированный удар уже сжатым, фиксированным кулаком правой руки. Возможно даже, через ладонь. Пробьет в любом случае.
Как бы ни было коротко и стремительно его движение, мое было еще короче. Мне достаточно было лишь поднять левую ногу, навстречу его движению, попадая в колено. Отчетливо и громко хрустнуло. Лейтенант, теряя опору изувеченной ногой, продолжая вектор своего направления, качнулся мне навстречу, сгибаясь, почти тычась головой мне в грудь. Я поймал его предплечьем под подбородок, заключая ладони в замок, прижимая бицепсом затылок и жестко фиксируя, и рванул строго вверх, выламывая шейные позвонки.
Еще несколько я мгновений сомневался. И лишь отпустив лейтенанта, увидев, как он валится на траву, а голова его болтается, словно у тряпичной куклы, успокоился. Даже если он не сдох сейчас, сию минуту, не думаю, что подобный перелом можно хоть как-то срастить или вылечить.

Другие

— Свой, — прошептал рядом Диляров. Будто и самому Терехову не видно было этого. Сначала подумалось, что это кто-то из разведчиков, переводивших их через линию фронта. Но подобная мысль отпала тут же. Потому как одеты они были совершенно иначе. Если рассуждать по примеру, то, выходит, и полковые ребята должны были провалиться сюда в маскировочных комбинезонах. Парень же был в обычной пехотной гимнастерке и грязных, извалянных галифе.
Положа руку на сердце, решение уже было принято. Два года кровопролитной войны уничтожили само понятие «компромисс». В конце концов, они оставили выбор пришедшим. Они их честно предупредили и уступать своих позиций не собирались. Возможно, когда-то он, Терехов, научится договариваться с немцами, а его люди смогут это принять. Но точно — не сегодня.
Весь личный состав, кроме снайперов, расположился вдоль колонны. На расстоянии пятидесяти метров, прикрытые кустами и подлеском, тщательно замаскированные, они не могли быть обнаружены даже самым тщательным наблюдением. Колонну бы выручили пешие дозоры по флангам, однако выделить их никто не озаботился.
Терехов, прижав к плечу винтовку, совместил мушку с целиком, и нажал на спусковой крючок. Шагнувший к советскому солдату боец в оливковой форме, брызнув кровью из пробитой головы, покачнулся. И в тот же мгновение волна огня накрыла беспечную колонну.
Сдернув сетку, прикрывающую расчищенный заранее сектор обстрела, открыли огонь Жилов и Развалов. Поставленная на лафет немецкая двадцатимиллиметровая пушка выглядела странно. Однако ничего иного крупнокалиберного за немца не давали. Да и на пробных стрельбах сей гибрид показал вполне удовлетворительные результаты. В боевых же условиях она действовала и вовсе — вне всяких похвал.
Снаряды, не встречая сопротивления, продырявили насквозь кабину и моторный отсек стоящего последним автомобиля. Из открытого кузова полетели щепки и кровавые сгустки. Рассчитанный на пробитие двухсантиметровой брони, снаряд рвал тела, как бумагу, оставляя страшные раны, калеча и убивая по нескольку человек в тесном, забитом кузове.
В двухсекундные промежутки между строенными выстрелами пушки вплеталось стрекотание МГ-34. Модифицированного, с легким затвором и, соответственно, более высоким темпом стрельбы. И эта «швейная машинка», согласно отведенной ей роли, короткими очередями превращала в дуршлаг легковые машины, не давая никакого шанса находящимся в них пассажирам.
Басовитый стук «Максима», резкие, как щелчок хлыста, выстрелы СВТ — за всем этим стояли десятки и сотни смертоносных кусочков свинца, пожинающих свою жатву. Колонна, вопреки всякому здравому смыслу, остановилась в походном состоянии. Практически все бойцы находились в кузовах грузовиков либо в салонах легковых автомобилей. Более легких целей придумать было нельзя.

Нельсон

Как только протянувший ко мне руку охранник получил пулю в голову, я тут же рухнул на землю. Наверное, одновременно с долетевшим до меня звуком выстрела.
Упал и сразу прикрыл голову руками, сжавшись в комок. Над головой что-то замолотило в грузовик, будто кто-то со всей дури колотил по жестянке палкой. В уши вонзился истошный крик, мат, прервавшийся бульканьем, и истошный ор во всю глотку.
Выстрелы, выстрелы, выстрелы. Громкие, ошеломляющие. Треск деревянных бортов, шмяканье в людские тела, звонкие удары по железу. Визг пролетающих в опасной близости от меня пуль. Шлепанье попаданий в землю. Свист пробитых шин, обвисающих на скатах, дзонканье рикошетов от колес.
Приподняв голову, я секунду созерцал колесо грузовика, находящегося передо мной метрах в пяти, а затем прямо с земли юркнул под днище автомобиля. Сразу не мог себе объяснить, почему я действовал именно так и почему посчитал данное место надежным укрытием. Лишь устроившись за диском, старательно спрятав за него голову и улегшись так, чтобы быть полностью прикрытым им от огня, я понял, что к чему.
Даже не будучи специалистом, я могу вам сказать, что плотность огня была вполне достаточной, чтобы разнести что угодно к чертям собачьим. И это нападавшие демонстрировали с большой охотой, превращая все автомобили в груду металла, начиненную человеческими телами. Грузовик же, под которым я нашел свое спасение, даже не потерял колеса. Они были целыми, с шинами, не тронутыми ни одной пулей. Все попадания прошлись по кабине и бортам. Глупо было бы не понять подобный намек.
Снова залаял крупный калибр нападавших, и жестяные звуки пробитий заколотились в уши. Гулко, громко, на пределе выносливости моих барабанных перепонок. На фоне работы главного калибра подрывы гранат за моей спиной показались детской шалостью, наивными хлопушками.
Сколько длилось все это, я сказать не могу. Субъективное восприятие реальности утверждало, что очень-очень долго. Однако трезвая и незамутненная логика подсказывала, что вряд ли больше трех-четырех минут. Именно через это время, старательно перекрывая звуки винтовочных выстрелов и отрывистые пулеметные очереди, раздался первый крик:
— Не стреляйте, сдаюсь!
— Сдаюсь, сдаюсь, хватит! — вторил ему другой.
И третий. И еще один. Всего — четверо. Из всей колонны, насчитывающей, на мой взгляд, не менее пятидесяти человек.

— Выходите все сдавшиеся! — услышал я уверенный голос человека, привыкшего отдавать приказания. Я аккуратно выглянул из-за колеса, кидая взгляд на кусты напротив. Понятное дело, что если в меня не стреляли, значит, имели какие-то виды. Ведь оба охранника, что были при лейтенанте, получили в тыкву почти одновременно. Я был, думается, мишенью не тяжелее их. Однако меня оставили в живых. И даже любезно указали место, чтобы спрятаться от обстрела.
Я это к тому, что не выходить у меня резона не было. Выбравшись из-под днища грузовика и осмотревшись, я только утвердился в своей мысли.
Автоколонна представляла из себя жалкое зрелище. Оба «Хорьха» были усеяны оспинами попаданий. Как в кино показывают — дырка в палец диаметром, с паутиной лопнувшей краски. Мертвые тела в салоне, щедро разлитая кровь на мундирах, битое, осыпавшееся прямо на лица, стекло. Перевернутые мотоциклы дозора, изрешеченный грузовик, с рваным в клочья, лениво тлеющим тентом. Дым из-под изувеченного капота, сбитые до скатов шины.
Броневик с сорванной башней, задранными бортовыми листами и отлетевшими колесами с одной стороны ткнулся кормой в землю. Там не то что подготовиться к атаке — даже понять, что происходит, не успели.
На фоне всего этого ужаса и безобразия мое укрытие смотрелось просто здорово. Судя по всему, несколько очередей и снарядов из пушки — вот и все, что досталось грузовику. Неудивительно, что первый сдавшийся опасливо выглянул именно из-за него. Если и можно было уцелеть в этом аду, то только используя эту неожиданную щедрость нападавших.
Держа руки на виду, я сделал несколько шагов вперед и остановился. В паре метров от меня встал один из тех, кто ехал со мной в грузовике. Справа от него расположились еще трое, судя по всему, все выжившие после нападения.
Испуганные, с шалыми от страха глазами, измазанные в земле, эти четверо представляли собой жалкое зрелище. Вполне вероятно, еще двадцать минут назад кто-то из них весело смеялся, когда пинал меня в зад, выкидывая из машины. Верно, тогда им казалось это забавным — ощущать себя сильнее связанного и избитого парня. Теперь же, не сделав ни одного выстрела в тех, кто убивал их товарищей, они поспешили сдаться на милость победителя.
Покосившись в их сторону, я мысленно плюнул и сделал несколько шагов вперед. Будь что будет, но стоять в одном ряду с этими тварями я не собирался.
— На колени, руки за голову, — и эту команду я тоже проигнорировал. Скосил глаза в сторону рухнувших на землю пленных, а сам так и остался на ногах, демонстрируя открытые ладони.
Четверо, вынырнувшие из кустов, были облачены в знакомые мне по фильмам разведывательные комбинезоны. Так сказать, предтеча нынешнего камуфляжа. Быстро пересекли открытое пространство, и двое из них остановились рядом со мной, взяв под прицел четверку пленных. Другие двое, держась парой, прикрывая и страхуя друг друга, принялись за обход колонны, начиная с последнего грузовика. Один держал наготове пистолет-пулемет, а второй был вооружен пистолетом. Заглянув в кузов «Опеля», боец в комбезе ловко запрыгнул в него. Секунду спустя я услышал выстрел и отвел глаза, встретившись взглядом с тем, кто стоял рядом со мной.
— Ну и? Кто ты такой? — пытливо спросил меня обладатель того самого уверенного голоса.
Я посмотрел на него. В серые, какие-то очень взрослые глаза, не слишком перекликающиеся с достаточно молодым лицом. Заостренный нос, твердая линия подбородка и скул, слегка удлиненное лицо. Серьезное такое, я бы даже сказал, жесткое. И глаза.
Такие, знаете, будто насквозь тебя видят, как рентген. Впрочем, врать я не собирался в любом случае.
Вздохнув, я привычно произнес:
— Боюсь, вы не поверите. Но я из будущего… — и тут же спохватился. Хотя нет, стоп — какое же будущее? Я ведь из мира, где Вермахт потерпел поражение и русские не стали рабами. Где мы спутники всякие запускали, первыми в космос вышли, БАМ построили, заводов кучу. А здесь, здесь же все по-другому. С ног на голову. Как в кривом зеркале. Так что какое здесь будущее может быть? Ну, оскотинятся до конца все русские, еще поколение рабов родится, а затем еще — послушных и мирных животных. Здесь ничего нет в перспективе для моего народа. Да и самого народа-то…
Не знаю, кому и что я доказываю. Ей-богу, не знаю и даже задумываться не хочу. Но, тем не менее, твердо взглянув в лицо бойцу, я ответил:
— Я из будущего. В котором мы победили.

Бон

Я не знал, от чего отказываюсь. Но четко представлял, к чему меня приведет мой отказ. Действительность не обманула ожиданий.
Длинные бараки, огражденные двумя рядами колючей проволоки, с проложенным меж ними так называемым «коридором безопасности». Для чего он? Да для охраны, патрулирующей периметр и следящей, чтобы никто вдруг не попортил «колючку» и не рванул в побег.
Насколько абсурдным будет предприятие по обретению свободы, становилось ясно уже с первого взгляда на всю систему охраны. С трех сторон, окружающих лагерь, тянулась ровная как стол степь. Таблички на колышках с немецкой аккуратностью поясняли, что данная местность заминирована. Свободной от мин оставалась лишь широкая дорога, ведущая к воротам лагеря. Длинная и прямая, свободно простреливаемая как с собственной территории, так и с отстоящих вдоль домов самого города.
Бараков было ровным счетом восемь. Территория, выделенная для содержания рабочих, эффективно делилась на несколько изолированных участков, окруженных колючей проволокой, что чрезвычайно облегчало охране ликвидацию возможного бунта. Опыт планировки лагерей смерти был учтен немцами и повторен со скрупулезной точностью.
Форму мне пришлось сменить. Еще в больнице выдали арестантскую робу — полосатую, черно-серую, с яркими желтыми пятнами на груди и на спине. Видимо, чтобы я заранее свыкся со своим новым социальным статусом.
Не форма определяет человека. Банально, но факт. Человека определяет его содержание, внутренняя сила, дух и характер. Мне не страшно встать в один ряд с десятками людей, обряженных в робы. Это ни в коем случае не будет равнять меня с ними.
— В пятый, — сопровождавший меня конвоир довел до ворот лагеря и с рук на руки сдал местной администрации.
Ворота открылись, впуская меня в изготовленный из сварной арматуры своеобразный «шлюз», уже на территории лагеря. Пройдя метров сорок, я остановился у загораживающей вход тяжелой стальной двери. Смерив меня взглядом, охранник в примелькавшейся оливковой форме открыл ее и равнодушно махнул рукой, показывая направление:
— Прямо и налево.
Без лишних слов я отправился указанным маршрутом. Смотрел по сторонам, в очередной раз подтверждая свой вывод об исключительной продуманности планировки лагеря. Проход между квадратами был достаточно узким — не больше десяти метров. Разверни пулемет с угловой вышки, и у беглецов, пусть даже они будут рваться всем бараком, просто нет шансов.
Увидев цифру пять, выполненную по трафарету на бревенчатой стене, я толкнул маленькую калитку, ведущую на территорию барака, отмечая, что ворота заперты на замок. Тоже верно. Еще один комплимент в адрес толково организованной службы.
Я ступил за ограду и с любопытством прислушался к своим ощущениям. Усмехнулся. Твердой убежденности в том, что барак станет моим домом на долгое время, у меня не было. Перевалочным пунктом, временным пристанищем — пожалуй. Я не собирался ишачить на немцев и таскать из шахты руду.
Этот мир принес мне разочарование. План, который я считал фальшивкой, красной выдумкой, был реализован в нынешней действительности. Хватило лишь одного поколения, чтобы русские забыли себя, свою историю, гордость и превратились в нацию рабов и слуг. Кто ответственен за это?
Безусловно, сами. Тем, что не стали защищать свое достоинство, тем, что позволили сделать себя низшей расой, а не равноправными партнерами.
Вермахт. Войска, которые пришли завоевывать, а не принести мир землям, страдающим под еврейским игом. Завоевание, а не освобождение от тирании большевиков.
Грустно. То, к чему я стремился, то, что старался приблизить в своем времени, оказалось химерой. Никакого единства белой расы не предусмотрено. Белые здесь немцы и англосаксы, да даже финны здесь белые! А русские — рабы.
Мой идеал рассыпался на части. Следовало окончательно признать это.
Основные постулаты — единство европейских белых наций, честь и гордость собственного народа — оказались развеяны по ветру. Здесь они ничего не стоили. Здесь их просто не было.
В горниле событий, случившихся со мной в нынешней действительности, сгорели все мои иллюзии. Все убеждения, которыми я гордился и которые считал единственно верными. Мое мировоззрение вдруг отразилось в кривом зеркале — искаженно и неправильно. И осталось суровой действительностью, неизменной и жестокой.
Парадоксально, но из всех моих убеждений жизнеспособным осталось лишь одно. Причем мало связанное с фашизмом и расовой теорией.
Нельсон стал тем, кто спас меня. Тем, кто не отступился от меня, поддержал тогда, когда было необходимо, не бросил. Не бросил, когда именно это и следовало бы сделать.
Он стал мне другом.
Которого я тоже, в свою очередь, не собирался бросать.

Я бросил взгляд на гостеприимно распахнутые ворота барака. До них оставалось шагов тридцать, не больше. Но идти не хотелось. В данный момент мне было интереснее другое.
Плац, утрамбованный сотнями ног, представлял собой земляную площадку, аккуратно расчерченную песчаными линиями. На краю его, почти у ограды, отделяющей пространство от территории другого квадрата, возвышалась сбитая из бревен конструкция, напомнившая мне шведскую стенку — снаряд для гимнастических упражнений. Вот только использовалось это сооружение в высшей степени оригинально.
Сменив направление своего движения, я подошел к ограде.
Место было выбрано так, чтобы тень от бараков не накрывала его. С учетом времени года получалось, что весь световой день люди были вынуждены страдать на солнце. Да, люди. Двое, полностью обнаженных мужчин были привязаны к горизонтальным перекладинам. Однако не это было их главной бедой.
Оба были жутко избиты. Застывшая, высохшая под воздействием солнца и времени, кровь струпьями покрывала их тела. Рваные длинные раны бугрились кровавыми рубцами на груди и животе. Лица обоих трудно было разглядеть. Распухшие от побоев, покрытые ссадинами — в них осталось мало человеческого.
Я бросил взгляд на кисти, туго перевязанные веревками, что держали людей на перекладинах. Красные, полные застоявшейся крови, с набухшими синими венами.
— И за что вас так? — подойдя ближе, я раздраженно взмахнул ладонью перед лицом одного из распятых, сгоняя с его верхней губы, разодранной, с сочащейся поверх запекшейся раны сукровицей, большую зеленую муху.
Человек, шевельнув головой, взглянул на меня через тонкие щелки век. Мне не удалось поймать его взгляд, но я чуть не отшатнулся от той ненависти, что была скрыта в нем. Будто обжег меня, оттолкнув.
— За дело, — ответил мне кто-то другой. Кто-то, вставший сбоку от меня. Тот, на кого мне не хотелось смотреть. Все мое внимание привлекали наказанные, и ей-богу, никто другой сейчас не был столь же важен для меня.
— За какое? — не отрывая взгляда от висящего человека, я снова взмахнул рукой, сгоняя назойливую муху.
— Отказ от работы, попытка побега. Наказание еще слишком мягкое для таких! — вновь просветил меня нежданный подсказчик. Я не видел его, хотя мне нужно было лишь повернуть голову. Но делать этого не хотелось. Я заранее ненавидел его, кем бы он ни был. За пренебрежение в словах, за уверенность в собственной правоте. За то, что он оправдывал наказание тех, кто не хотел быть рабом.
— И кто наказал?
— Я.
— А кто ты такой? — в другое время я бы, пожалуй, просто вытряс бы из него ответ. Но что-то мешало мне сейчас отвлечься от созерцания распятых мужчин. И я понимал — что. Я ужасался их ранам, чувствовал их страдания, но в большей степени — восхищался их мужеством. И оно было важнее должности, звания, даже самой сущности тех, кто подвесил этих людей.
— Я староста барака. Наказываю и поощряю в соответствии с заслугами.
Ну-ну. С этим мы разберемся позже.
Понимая, что распятый человек меня слышит, я наклонился корпусом к нему:
— Откуда ты?
Мне страстно хотелось слышать ответ. Я понимал, что он должен быть знаковым для меня. Сродни камню, брошенному в кривое зеркало. Чтобы разбить его и выяснить наконец-то, что там за ним, внутри — пустота или другая действительность.
— Южный фронт, — хрипло отозвался человек. От легкого усилия губа, едва зажившая, лопнула, и на ней показалась капелька крови.
— Комфронта кто? Зовут тебя как? — Я не мог остановиться. Видел, что человек говорит со мной, расходуя невеликие свои силы, и жалел его. Но не узнать — не мог.
— Толбухин, — выдохнул тот. И после долгого молчания, когда я уж думал, что ответа не дождусь, добавил: — Сержант Волков.
Меня словно окатили ведром ледяной воды. Южный фронт генерала Толбухина знатно щелкнул по носу осенью сорок третьего без скидок и шуток гениальному Манштейну. В моей реальности.
— Сними наказание. И их тоже сними, — справившись с собой, потребовал я у старосты. В приказном тоне, ничуть не сомневаясь в своем праве.
— С чего бы это? Они искупить должны еще, — донесся до меня озадаченный голос.
— Они искупили, — совершенно уверенно возразил я.
— Как? — не отставал от меня староста.
Я повернулся к нему. Смерил взглядом невысокого, крепкого, коренастого мужика средних лет, подозрительно смотревшего на меня. И подумал, что, если он не исполнит то, что я сказал, я просто сверну ему голову. Видимо, поняв это или прочитав мое желание в глазах, староста попытался отступить на шаг. Я не дал ему этого сделать, схватив за ворот рубахи.
Не думал, что когда-то скажу эти слова. Мало того, буду считать их правильными:
— Победой над фашистской Германией.